Избранное - Николай Иванович Наумов

— А что ж бы?　

— К пальцам бы, говорят, не стали прилипать…　

В толпе снова раздался смех.　

— Не во гнев его милости, Николаю-то Семёнычу, сказать, — продолжал меж тем старик. — Спервоначалу-то, помнится, и-и-и с какой оглядкой он к казённым-то бумажкам касался, а опосля так пообвык, что инде карманы перемешал: где бы надо в казённый опустить, а он всё в свой да в свой!　

— Свой-то ближе! — крикнули из толпы, — а в казённый сколь ни вали, всё, как в худую плотину, прорывает да прорывает…　

— Про то и говорю, а на бумажках-то не написано, которая своя, которая казённая, а долго ль смешаться, особливо неграмотному! Где бы на свою лошадок прикупить аль к дому чего пристроить, а он всё по ошибке на казённу да на казённу! ты уж, Трофим Митрич, Бог даст, пообслужишься, так коли в суматохе когда доведётся тебе в свой карман казённую бумажку опустить, так угольком пометь её — пра-аво!.. А то, храни Бог, и ты учнёшь смешивать, как Николай Семёныч!　

— Увар Прокопьич, а ты видал, как я казённые бумажки с своими мешал? — угрюмо спросил его задетый за живое Николай Семёнович.　

— Дела-то энти впотьмах деются, Николай Семёныч! как ты увидишь их? А что худые стряпки завсе о горячие горшки руки обжигают — это видывал, не потаю!..　

Дружный взрыв хохота снова прервал речь Увара Прокопьича, на лице которого играла ирония и вместе наивное детское лукавство, придававшее и самой иронии его добродушный оттенок. Говорил он тихо, но всё-таки каждое слово его долетало в смежные комнаты, откуда виднелись вытягивающиеся головы, чтобы послушать. Заметно было, что каждое слово его было эхом затаённой думы всех. Увар Прокопьич в подобных случаях всегда играл роль запевалы и, завершив своё дело, мирно удалялся.　

— Вот Николай-то Семёныч, говорю, — продолжал старик, — нагрел ручки-то около мирского-то горшка, ну, ноне оне и побаиваются холодку-то! И заморозков нет, а он уже рукавички надел! А наш брат мужик и в мороз только в пальцы дует… А-а-ах-ма! Беда простотой родиться! Ты где это, Николай Семёныч, рукавички-то покупал?.. — спросил он, указав на окно, где с краю лежала смушковая шапка бывшего заседателя и замшевые рукавички, расшитые цветною шерстью.　

— А ты не купить ли хошь?.. — с злою улыбкой спросил его Николай Семёнович.　

— Ужо… неравно заседателем мир-то выберет, так запастись бы! Теперя-то пока ещё мозоли руки греют, а на тёплом месте, гляди, и пропадут!　

— К чему ты мне все эти речи загибаешь? — спросил побледневший Николай Семёнович, когда в толпе замер раздававшийся смех.　

— Отгани-ко вот, с какой начинкой сноха про деверя пироги гнёт?　

В толпе снова прокатился смех, заразивший даже и членов.　

— Ой… не рано ли печь-то принялся их! Обождал бы!　

— Поспели — так чего ждать! Режь да ешь на доброе здоровье!.. Аль не по зубам? Иду я, братцы, как-то ноне, да и глянь ненароком на дом-то Николая Семёныча, да с простоты-то и не остерёгся! Гляжу — ах ты, напасть! — Шапки-то на затылке как век не бывало! Ну и высь!.. ай и домина! Дай, думаю, спрошу Николая Семёныча, в какую тыщу он ему стал?..　

— На мой бы ум, Увар Прокопьич, не лез бы ты на меня до время, что собака на кость! — дрожащим от волнения голосом произнёс, подходя к решётке, Николай Семёнович.　

— Жирная кость-то, Николай Семёныч, есть чего погрызть! а ты не серчай, ведь я с простоты! Мужик ведь — что малое дитя, на всё-то ему поглядеть надоть да пощупать, а засвербят зубы в дёсенках — и поточить их!..　

Желая скрыть своё смущение, Николай Семёнович быстро отвернулся среди раздавшегося в толпе смеха и отошёл к столу.　

— Какие, Николай Семёнович, в 186… году ты деньги в подать внёс 523 рубля? — неожиданно спросил его в это время Антон Аверьяныч.　

При этом вопросе толпа стихла, и все стали слушать с напряжённым вниманием. Окончив перечёт сумм, бывших налицо, и проверив их при помощи писаря с ведомостями и квитанциями казначейства, волостные начальники и учётчики встретили крупное недоразумение. За один из годов было внесено на 523 рубля более противу действительного поступления. Между тем недоимка в последующие года собиралась без исключения этой суммы. Подать же вносилась в казну за исключением её.　

— Бумажные, Антон Аверьяныч! — с иронией ответил Николай Семёныч, — все 523 рубля бумажками были!..　

— И без тебя знаю, что злата-то, серебра немного по рукам ходит, я про то спрашиваю, отколь ты их взял?　

— Из сундука!..　

— Не время бы, Николай Семёныч, шутки шутить! — вмешался Максим Арефьич.　

— Про шутки-то я, Максим Арефьич, то скажу: Увар Прокопьич вон подшучивал, так вы ничего, посмеиваетесь. Так и мне нечего плакать. Вот я на то и говорю: отганите-ка, отколь они в сундук попали, а я помолчу! Аль сказать, а? Или послушать, что Акинф Васильич скажет!

Акинф Васильевич Сабынин, стоявший у стола скрестив на груди руки, с недоумением посмотрел на него. Это был пожилой человек, лысый, с болезненно отёкшим лицом. Серые глаза его постоянно слезились, отчего он поминутно отирал их клетчатым платком, постоянно хранившимся за пазухой по неимению карманов.　

— Не меня ведь спрашивают, а тебя! — ответил наконец он.　

— Общественники-то на меня несут, а ты заступись! Аль кто в грехе, а я в ответе? Не по твоему ль наказу я деньги-то эти с Сор… на поправку дорожного участка собрал, а ты в те поры велел их к подушной приложить, а?　

— Я… я велел, это точно, не отопрусь! — ответил Сабынин после минутного раздумья, — только ведь я тогда же тебе наказал засчитать их в пополнение недоимки на С… а ты вон всё сбирал да сбирал. Куда ж ты энти деньги девал?　

— А ты не помнишь?..　

— Не запомню что-то…　

Все с любопытством смотрели на них. Акинф Васильевич, вынув платок, отёр им глаза и лоб и, снова сложив, опустил за пазуху.　

— Не разгулялся ещё! Пожалуй, и то заспал: когда на