Избранное - Николай Иванович Наумов

— Общественники, будьте по правде! Не богатое моё дело!.. Сам я просился у вас — освободите меня от службы! Немочное дело моё, немочное! И рад бы служить, да нездоровье моё! Пошли тебе, Господи, Николай Семёныч!　

Вокруг царило тяжёлое молчание.　

— Тебе это ничего, Николай Семёныч, что из-за тебя этак убиваются? — спросил Максим Арефьич.　

Точно не расслышав вопроса, Николай Семёныч молча отвёл глаза в сторону.　

Составленный обществом приговор о начёте на другой же день при рапорте от волостного правления был представлен в окружное полицейское управление для поверки его и утверждения, и новый голова немедленно распорядился, чтобы со стороны общества были приняты меры наблюдения за имуществом Николая Семёновича. Но дело приняло неожиданный оборот. Вскоре после учёта в полицейское управление поступил донос от имени писаря и Николая Семёновича «о подстрекательстве крестьян во время учёта к неповиновению властям, о порицании действий высших властей и правительства крестьянином Ознобиным». Сначала, по доносу, было произведено тайное дознание, и спрошенные крестьяне подтвердили всё то, что говорил Максим Арефьич. Донос вместе с дознанием был представлен по начальству. Не прошло и месяца, как по этому делу в село Бог…е приехал особый чиновник для производства следствия; крестьяне снова подтвердили всё, что говорил Максим Арефьич, да и сам он, с тем же воодушевлением, как и на учёте, передал все тяготеющие над миром неправды. По окончании следствия дело было отослано на особое рассмотрение, и Максим Арефьич отправлен в острог, а по поверке учёта все выведенные на Николая Семёновича поборы, по бездоказательности, оставлены без последствий, так что Николай Семёнович внёс только 200 рублей, собранные на икону и портрет государя. Сумма, павшая на Сабынина, за исключением внесённых им 100 рублей, по безнадёжности взыскания ввиду его бедности, была сложена с него по приговору самого общества. Тем и кончился мирской учёт.　

Через год последовало и решение по делу Максима Арефьича о высылке его в дальнейшие места Сибири, если общество не возьмёт его на поруки. Но он не дождался решения и той же зимой помер в остроге от тифа, постоянно свирепствующего в сибирских тюрьмах. Николай Семёнович был прав, сказавши, «что скороспелые сосенки только гнутся от ветров, ядрёные же вылетают с корнем вон!».　

Умалишённый

Рассказ

В декабре 187… года в г. Т. был доставлен при рапорте крутологовского волостного правления крестьянин села Крутые Лога Осип Дехтярёв для освидетельствования в губернском правлении и для помещения на излечение в дом умалишённых. На первое время Дехтярёва поместили в городской больнице, и, по наблюдению врача и прислуги, в поведении больного и в речах его не проявлялось признаков, доказывавших расстройство умственных способностей. Живой, весёлый характер, плавная, всегда остроумная речь привлекали в палату, в которой поместили Дехтярёва, слушателей из других палат. Все с любопытством и недоумением смотрели на странного умопомешанного, который заткнул бы за пояс любого умника, как выражались фельдшера и прислуги. Фельдшеров смущало одно только обстоятельство: Дехтярёв ел необыкновенно много, ел почти поминутно, и всё-таки чувствовал голод, но ни разу не жаловался на расстройство желудка или на боли в нём; притом он спал крайне мало, иногда две, три ночи он не смыкал глаз и не чувствовал усталости и упадка сил.　

В назначенный для освидетельствования день Дехтярёва привезли в губернское правление и ввели в присутственное зало, где были все члены комиссии, губернатор и между прочими два военных врача. Помолившись на икону в переднем углу, Дехтярёв почтительно поклонился присутствующим и молча подошёл к столу, за которым сидели члены. На вид ему было около сорока лет, роста он был среднего, худой. Лицо его было бледно. Тёмно-русые волосы на голове, остриженные в скобку, были тщательно причёсаны. Небольшая бородка и усы обрамляли красивые губы, на которых мелькала лукавая улыбка. Живые карие глаза его выражали острый, проницательный ум; когда же он задумывался, то в них просвечивала грусть. Он с любопытством осмотрел всех членов и, ещё раз поклонившись им, улыбнулся.　

— Как тебя зовут, братец? — спросил его губернатор.　

— Осипом! — ответил он. — По сказке-то пишусь Осип Микитин Дехтярёв.　

— Ты помнишь, сколько тебе лет?　

— Не знаю, ваше почтение… или как тебя взвеличать-то? Благородием, што ли?.. — ответил он.

— Превосходительство! — подсказал сидевший к нему ближе всех военный врач.　

— Ну, присходительство, будь не то… — произнёс Дехтярёв. — Вишь, мы неграмотные, живём-то в лесу; по нашей-то простоте што ни пень — то икона; встретишь чиновника-то, так не знаешь, как и величать-то его, думаешь, что все они благородные, ну, и крестишь всякого благородием! Не обессудь, что обмолвился, не тем именем обозвал тебя! — закончил Дехтярёв, поклонившись. — Это ты и есть самый-то набольший генерал по губернии? — спросил он.　

Губернатор засмеялся; засмеялись и члены.　

— Я!.. — ответил губернатор.　

— Вот ты какой! — наивно произнёс Дехтярёв, с любопытством осмотрев его. — Одобряют тебя мужики-то… шибко, слышь, они за тебя Бога молят!..　

— За что же они одобряют меня?.. — спросил губернатор, слегка покраснев.　

— Угодил ты им… уж так, брат, угодил, што чиновников-то своих на притужальнике держишь, не даёшь им чужое-то добро по карманам шарить, — што не знают, какому чудотворцу за тебя и свечу ставить!..　

— Так теперь уж не шарят чужое добро по карманам, а? — шутливо спросил у него губернатор.　

— Утихли!.. Не слыхать што-то, разве где по малости… ну, так малость-то наш брат и в счёт не кладёт!.. И они ведь тоже люди, слышь, пить, есть хотят, а иному государского-то жалованья, сказывают, и на обутки не хватает; надоть где-нибудь брать, ну, а коли у него под боком овечка пасётся… которую все стригут, так пошто и ему, глядя на других, не сорвать с неё клочок-другой.　

Среди членов снова пробежал смех, и вместе с тем шёпот. Все они с любопытством и удивлением смотрели на Дехтярёва.　

— Ты грамотный? — спросил его один из членов.　

— Не-ет!.. Учили читать-то; родитель, покойная головушка, радел об этом, и читал я, да забыл… Ноне, пожалуй, и аза не найду