Избранное - Николай Иванович Наумов

— Ты всё это и выводил перед обществом? — спросил его председатель.　

— Как на ладонке выкладывал!　

— За это тебя и секли?　

— Не-ет!.. За это меня в неразумные произвели да лечить прислали! Снизойдите, господа честные, явите мне милость; курить я свычку имею, а меня, слышь, когда схватили да повезли на ваш суд, так што есть зипунишка-то не дали почище надеть, сапогов-то покрепче. В какой рвани был, в той и прислали, руки-то скрутили мне, посмотри, до синих рубцов (и, сбросив с правой руки рукав полушубка, он засучил рубаху и показал синевшие на руках следы от верёвок); дайте мне двадцать копеек — табачку купить, справлюсь, Бог даст, отдам.　

Один из членов достал из бумажника три рубля и подал их Дехтярёву.　

— Много этого, куда мне столько… мне бы двадцать копеек за глаза! — произнёс он.　

— Возьми, возьми!..　

— Ну, дай тебе Бог здоровья! — ответил он, поклонившись. — А это, слышь, никак, ещё впервой на свете, што чиновник мужику денег дал, а то всё боле мужики чиновников ими снабжали!.. — с иронией произнёс он, держа в руках ассигнацию.　

Губернатор засмеялся в ответ на выходку Дехтярёва, среди членов тоже пробежал смех. Дехтярёва увели. Комиссия признала его совершенно здоровым, или, как сказано было в акте, «вполне владеющим умственными способностями»; только один из военных врачей, всё время наблюдавший за ним, утверждал, что он умопомешанный. По распоряжению губернатора была назначена особая следственная комиссия для производства дознания по выводам Дехтярёва, а также удостоверения о личности самого Дехтярёва и обстоятельствах, вызвавших зверское обращение с ним сельских властей и общества.　

Дехтярёв был сильно обрадован известием, что он поедет домой вместе с членами следственной комиссии. Во всю дорогу не покидало его весёлое настроение, он потешал казаков, с которыми ехал, своими прибаутками, и часто пел. В памяти его был неисчерпаемый запас песен, и большинство их, по-видимому, были его собственного творчества. Об этом можно было судить по их сатирическому складу и по тому, что в них воспевалась общественная бездеятельность и неурядицы сельской жизни; меткими чертами обрисовывались волостные начальники, судьи, писаря, иногда в них звучали меланхолические ноты, особенно когда воспевался какой-нибудь бедняк, задавленный горем и общественными нападками.　

На пятый день по выезде из города комиссия въехала в пределы Крутологовской волости. На станциях, во время перепряжки лошадей, к экипажам сбегалось почти всё население деревень, привлекаемое любопытством посмотреть на Дехтярёва. Народ с участием и состраданием относился к нему. На последней станции к селу Крутые Лога произошла довольно оригинальная сцена. Экипажи, по обыкновению, были окружены густой толпой. Дехтярёв, закутанный в шубу, сидел в пошевнях.　

— Здоров ли ты, Осип Микитич? — спрашивали его окружающие.　

— Здоров, братцы, вылечили! — с улыбкой ответил он. — Теперь Фёдору Игнатьичу черёд хворать пришёл; вишь, сколько лекарей-то везу его милость в разум вводить, а?　

— Уж не введёшь его теперича в разум, Осип Микитич, — опоздал, вчерашнего дня он уж Богу душу отдал! — ответили ему в толпе.　

— Врё-ё-шь! — протянул с изумлением Дехтярёв и побледнел.　

— Скоропостижно, друг, пришибла его смерточка-то!　

Дехтярёв сидел с минуту неподвижно, поражённый этим известием.　

— А за неправды-то свои кому же завещал он ответ-то дать? — спросил вдруг он.　

— Ну, брат, на экое-то наследье едва ли охотники найдутся! — со смехом ответили ему в толпе.　

— А-а-а, Осип! — раздался в это время голос, и к пошевням подошёл пожилой крестьянин весьма степенной наружности, одетый в казанский полушубок. При его приближении толпа почтительно расступилась и дала ему дорогу. — Ну, как поживаешь, а? — спросил он, подойдя к Дехтярёву.　

— Отменно хорошо, Моисей Сильвёрстыч! — ответил, приподнимая шапку, Осип.　

— Ну, подавай Бог тебе… пора! — с иронией ответил ему Моисей Сильвёрстыч.　

— Ручку-с!..　

— На, на… — подавая ему руку, покровительственно сказал он. — Образумился ли ноне?..　

— В точности! — ответил Дехтярёв. — Других вот в разум вводить еду, Моисей Сильвёрстыч!..　

— О-о-о! Вот ты ноне чем занимаешься…　

— Ноне и мы при занятиях, Моисей Сильвёрстыч, — насмешливо ответил Дехтярёв. — Хороводы с чиновниками вожу, прибауточками их благородия тешу, с ихнего чаю ополоски спиваю… дела много!.. Горе, што Фёдор-то Игнатьич помер, а то б и его милость похлёбкой из чиновников угостили!.. Вы-то как поживаете, Моисей Сильвёрстыч, всё ли подобру-поздорову? — спросил он.　

— Живу, пока Бог по грехам терпит.　

— Обтерпелся уж Бог от грехов-то ваших, Моисей Сильвёрстыч. Поминаете ль когда на молитвах Митьку-то Беспалова? — с улыбкой спросил Дехтярёв.　

— А што мне его поминать-то, родня он мне был, што ли?　

— Ближний бы, кажись, свойственник.　

— С которой это руки-то?..　

— С обеих ручек, кажись… Ведь вы, ровно, крёстным-то тятенькой были, когда его на морозе-то студёной водицей крестили, а кнутиками отогревали, аль запомнили, от кого он ума-то рехнулся да в землю-то ушёл?..　

— Што ты мелешь-то, пустая голова твоя? — весь вспыхнув, крикнул Моисей Сильвёрстыч.　

— Да вот грехи-то ваши и перемалываю, Моисей Сильвёрстыч, хочу из них крупки надрать, штоб господа чиновники кашку сварили да расхлёбывали!..　

Моисей Сильвёрстыч сплюнул и, весь побледнев, отошёл от пошевней, сопровождаемый звонким смехом Дехтярёва.　

— Э-э-х, Осип, Осип! — укоризненно пронеслось в толпе, — не всякое бы ты слово с языка-то спущал, в иную бы пору и помолчать тебе надоть!..　

— Молчат-то пусть умные, братцы, а ведь я дурак, а ноне время такое, што за дурью речь хвалят, а за умную парят!.. — ответил Дехтярёв.　

Скоропостижная смерть волостного головы, последовавшая за два дня до приезда в село Крутые Лога комиссии, показалась весьма подозрительной членам её. Был вытребован доктор для определения её причин и, по вскрытии трупа, оказалось, что голова помер от аневризма. Прежде чем приступить к расследованию злоупотреблений по выводам Дехтярёва, было спрошено всё общество о личности самого Дехтярёва. Крестьяне отозвались о нём чрезвычайно хорошо и называли его «несчастным» человеком, а один из них, старик Корнеев, приходившийся Дехтярёву дядей по матери, подробно рассказал жизнь его с самого детства.　

— Балованное дитятко был Осип… нечего греха таить! — так начал рассказ свой старик Корнеев. — Родитель-то его, покойная головушка, Микита Дмитрич, души в нём не чаял. Мужик-то был он