Избранное - Николай Иванович Наумов

натуру его. Нередко под вечер, когда уже кончались допросы, он приходил к членам комиссии и выспрашивал, чего показали крестьяне. «Э-эх, ваше благородие, — часто говорил он после своих расспросов, — никогда вы не добьётесь у мужика правды, всё будет перед вами шито да крыто! Голова-то помер, да ведь прихлебники-то его живы; если кто правду-то покажет, так того ведь с белого света сживут, загрызут, што черви; вот мужики-то и молчат, и плачут, да молчат!» В этих словах Дехтярёва было много правды. При допросах крестьяне — заметно было — во многом заминались, отмалчивались или давали уклончивые ответы.　

Однажды, когда уже следствие приходило к концу, Дехтярёв, по обыкновению, пришёл вечером в квартиру, в которой помещались члены комиссии, и, поздоровавшись, сел на лавку. Ему дали чаю.　

— Ну, што, Осип, не надумал ли ещё чего-нибудь нового, а? — шутя спросил его уездный стряпчий, пожилой уже человек, который от скуки почти ежедневно вёл с ним богословские споры.　

— Надумал! — ответил Осип, схлёбывая с блюдца чай. — Ты вот письменный человек, стряпчий, скажи-ка ты мне, пошто это земля чёрная?.. — Стряпчий, образование которого не превышало программы уездного училища, заметно смутился при подобном вопросе Осипа, пытливо наблюдавшего за ним.　

— Отчего чёрная? — покраснев, ответил он. — Оттого, братец, что уж так создано Богом!..　

— Ан врёшь! — прервал его Осип. — Бог-то создал её чистенькой да беленькой… што пшенишное зёрнышко, а уж это она от человечьей крови почернела! Да-а-а! С той самой поры, как, значит, Каин убил брата своего Авеля, она обагрилась… и почернела. С той самой поры и непорядок на земле пошёл! Ты вот видал ли когда Бога-то? — неожиданно спросил Осип, всегда любивший озадачить какими-нибудь неожиданностями своего собеседника.　

— Нет, братец, не видывал!.. — с иронией ответил стряпчий.　

— А я видел!.. Чиновнику-то, брат, он не проявится, а мужика удостоил, сам ко мне пришёл!..　

— Сам пришёл! О-го-о! За что ж он тебе такое предпочтение сделал, а?　

— А за то, братец ты мой, што я, по мужичьему званию, завсегда под бедой, как под шапкой, ходил, а поэтому, значит, и завсе Бога помнил!..　

— А чиновники-то, по-твоему, разве не помнят Бога?　

— В редкость!..　

— А-а-а! ну будь по-твоему! — смеясь ответил стряпчий. — А каков же он из себя, а? — спросил он.　

— Бог-то? А так, братец, совсем как бы старичок, седенький весь… в азямчике… — ответил Осип.　

— Вот как!.. Получше-то уж, верно, не нашлось чего надеть-то на себя… а? — спросил стряпчий.　

— Нашлось бы, брат… добра-то у него, владыки небесного, много… да боязно, говорит, в хорошем-то наряде на миру ходить.　

— Отчего?..　

— Ограбят! Потому, говорит, ноне люди шибко волю рукам дали… неровен час да место, так и Богу-то от них достанется… и на его добро длань простирают!..　

— Что же, он сам тебе это сказал или уж ты выдумал?　

— Сам мне сказал!.. Пришёл это и говорит мне: потерпи, Осип… Стой за правду крепко! Много, говорит, греха и блуда на миру развелось… не соблазняйся… и скажи, говорит, голове и всем его прихлебникам, што забыли они меня и я до них доберусь…　

— Ну, так и сказал?..　

— Сказал!.. За то, брат, и стегали меня… как ведь, брат, стегали-то, а-а-ах… Другой бы на моём месте, может, и с душой бы расстался… ну, а за меня Бог пристал… ожил!.. Исщё бы вот мне надоть до одного мужичка добраться, брат! Зовут-то его Моисеем Сильвёрстовым, уж такой-то степенный на вид мужик, што без Бога да креста и слова не скажет, а по качествам, если разобрать его, то хуже идола… Вот возьмись-ко его в резон ввести, а-а?.. И на тебя, может, Бог оглянется!..　

— Кого же в резон-то ввести?　

— Моисея Сильвёрстова Чулкова, так он пишется… в Панютиной деревне живёт! Ты вот знаешь ли, чего он сделал, а-а? Работника своего убил!..　

— Ну-у!.. Ты опять, Осип, за своё принялся? — заметил ему стряпчий. — Ведь врёшь это всё, а?　

— Я-то вру?.. Нет, брат, кабы все-то мужики так врали, как я, так на белом-то свете царство бы небесное было, а не житьё, да-а-а! — раздражённо произнёс он. — Вру-у-у!.. Ты вот собери-ко мужиков и спроси их: как, мол, Чулков, Моисей Сильвёрстыч, работника своего, Митьку Беспалова, кнутами до полусмерти стегал да опосля того в мороз-то водой его из колодца окачивал, а?.. Он от этого и в землю ушёл… вот как я вру-то!..　

— Давно это было?　

— Года два уж будет теперь!.. Вру-у!.. Не-ет, ты спроси-ко у обчества, как голова-то, покойник, да самый этот Мосейка уламывали стариков-то, отца и мать-то Беспалова, чтоб они не жалобились на него, не заводили дела?.. Мосейка старикам-то за это лошадь подарил, корову, да денег сто рублёв выдал, избу им новую срубил.　

— И они взяли?　

— Взяли!.. Да ещё Мосейку же теперь похваливают, благодетелем зовут, да-а-а!.. Вот ты говоришь: пошто Бог-то по земле в азямчике ходит, а? Надень-ко он хороший-то мундер, так чего будет? Середь улицы обдерут, и следов не отыщешь, милый.　

— Ну, ладно, ладно… верю тебе! — прервал его стряпчий. — Ты вот скажи-ко лучше, за что же Чулков-то стегал Беспалова?　

— Стегал-то за што? — повторил, по обыкновению, Дехтярёв. — А это, видишь, братец, вот как дело-то спервоначалу вышло, сказать тебе. Беспаловы-то, старики-то, шибко бедные; сам-то старик-то, братец ты мой, по приискам всё в работу ходил, пьющий такой, ни скотинки у них, ни ворошинки в доме-то не было; вот сын-то их, Митька-то, значит, подрос когда, так старики-то и отдали его в батраки к Мосейке-то, почесть из-за хлеба отдали-то. Паренёк он был смирный такой, безответный; ему всего о ту пору девятнадцатый год шёл. Ну, ладно, а Чулков-то этот, скажу тебе, богатей, на языке у него всё Бог, а в душе — чёрт. Верь! Ну, жил это Митька-то, никак, с год у него, всё было ладно; только однова это и приедь к Мосейке-то купец в гости; ночь-то это он с Мосейкой прохороводился, а наутро и домой собрался; вот Мосейка-то и подпряги ему в повозку што ни лучших коней тройку, особливо был жеребчик у него саврасенький, сам он его и выкормил, в цене был конь! Ну и посадил на козлы Митьку-то;