Избранное - Николай Иванович Наумов

— Добро я хотел ей сделать, — отвечал он. — Неужто у меня не болит сердце-то о моём детище? Ведь она кровь моя; ну какая ей услада в жизни-то будет!.. Отец не в своём разуме, мать потаскуха, неужели ей сладко будет на миру-то в　батрачках мыкаться? И всякий-то будет глумиться над ней!.. Э-эх, в могиле-то ей легче бы было… в могилке-то ти-ихо, не шелохнёт!.. Зимой-то её снежком укрыло б, а летом-то травкой, цветиками.　

И Осип зарыдал… Грудь его тяжело колыхалась, и какие-то глухие, точно раздавленные звуки вырывались из неё…　

С этого времени за ним усилили надзор.　

Когда по окончании следствия Дехтярёва повезли из деревни, он не простился ни с женой, ни с ребёнком, ни с кем из крестьян, хотя всё село собралось и густою толпою окружило пошевни, на дне которых он лёг, закутавшись с головою в шубу. Многие из крестьян заплакали, провожая его. Плакала и жена Осипа, и более версты шла пешком за пошевнями, неся на руках пятилетнюю дочь, ожидая, что Осип, может быть, одумается и простится с ней. Весёлое настроение покинуло Осипа. Всю дорогу он молчал и на станциях редко выходил из пошевней; когда ему давали есть, он ел… но если о нём забывали, то он не напоминал о себе. По прибытии в город Осипа поместили сначала на излечение в больницу, но, когда сумасшествие его приняло бешеный характер, его перевели в дом умалишённых, где он и помер.

Паутина

Рассказ из жизни приискового люда в Сибири

(Сцены)

Был жаркий июльский день, когда я в первый раз подъезжал к селу Т…ь. Усталые кони с трудом взбирались на гребни холмов, на которые взбегала порою узенькая просёлочная дорога. В воздухе было тихо и душно, и даже комары, стаями кружившиеся, преследуя нас во весь путь, попрятались от зноя. Ямщик дремал, лениво понукивая лошадей и помахивая на них кнутом. Когда же показалось село, внезапно выглянувшее из-за холма, он оживился и, обернувшись ко мне, спросил: «К Кузьме Терентьевичу завезти тебя, што ли?».　

— Вези к кому хочешь! — ответил я.　

— Поедем к нему: домовитый мужик-то, первый в селе. У него всякое начальство останавливается, по-купецки живёт! — пояснил он.　

— Богатый, значит? — спросил я.　

— И-и, страсть вымолвить! — протянул он, сидя на облучке, вполоборота ко мне. — Коней одних што-о, упаси господи! Всякий завод есть, касательно чего ни возьми. Одних самоваров, скажу тебе, никак с дюжину будет, во-от какой чинный мужик!　

— Торгует разве чем? — спросил я, заинтересованный его пояснениями о домовитости Кузьмы Терентьевича.　

— Торгующий! У них ведь там чуть не половина села все торгующие! — дополнил он, несколько помолчав. — Торговый народ, ловкий, маху, братец, не дадут, не-е-ет, и крещёного человека, и нехристя на одном сучке окрутят.　

— Чем же они торгуют?　

— Первое дело, братец ты мой, вином; второе тебе дело — харчами. У них, почесть, што ни дом, то и постоялый двор, и кабак. Лавок, брат, этих множество, ситцами теперича торгуют, обувью и всяким товаром, — ну, касательно и баб ихних скажу тебе, стра-а-асть сколько денег зашибают!　

— Бабы-то чем же? — полюбопытствовал я.　

— Чем? Хэ! — с иронией переспросил он и, приподняв картуз, почесал затылок, до того изъеденный комарами, что он представлял из себя сплошной нарыв. — Самородным талантом, — произнёс, наконец, он, растворив рот в широкую улыбку.

Дорога выбежала в это время на луг и взвилась вдали на высокий, расположенный террасами холм, снова скрывший от наших глаз село. По правую сторону дороги лежала глубокая лощина, так что вершины росших в ней деревьев не достигали крутого обрыва холма, обнесённого толстыми сплошными перилами. Настёганные ямщиком лошади пустились рысью, но, поднявшись только на первую террасу, остановились в изнеможении.　

— Дай, братец, лошадкам-то передохнуть, сделай милость! — обратился ко мне ямщик, приподнимая шапку и слезая с облучка.　

Я вышел из телеги и, подойдя к обрыву, сел на высунувшийся из земли камень, густо обросший мхом. Ямщик тоже подошёл ко мне, и, достав из-за пазухи трубку, набил её табаком из кисета, сшитого из ситцевых лоскутков, и, вырубив огня, опустился на землю.　

— Какие благодатные места у вас, — сказал я, любуясь на снеговые горы Алтая с бледно-розовыми вершинами, клубившимися на горизонте, как облака. Вдали, за зеленеющею грядою холмов, сплошною стеною тянулись леса, окутанные лёгкою синеватою дымкой, — «чернь», как называет их народ. Внизу, у подошвы самого холма, на котором сидели мы, лежала долина, покрытая роскошною растительностью, какою отличаются долины предгорий Алтая.　

— Места у нас — умирать, брат, не надо! — отозвался ямщик на моё замечание. — По этим местам только жить бы да жить нашему брату, а всё, друг мой сердешный, мается народ-то: и хлеба теперича урожай, не пожалуемся, и пчёлка водится, медку-то тебе за лето с избытком припасёт она, а маемся, диви вот! — заключил он.　

— Отчего же вы маетесь?　

— Отчего? — повторил он. — И хорошие, брат, места у нас, да глухие, суди сам: теперича в урожайный-то год хлеб-то хошь даром отдавай, так никто не берёт у тебя, вот оно дело-то! А подать-то не ждёт, по хозяйству тоже без гроша клина не вобьёшь, а где их, грошей-то брать прикажешь? И отдаёшь всё задаром, да ещё накланяешься, только возьми Христа ради! Ну, у кого лошадей много да во времени избыток, нагрузит воз да в Т… — город везёт, ему и выгода, и богатеет, а нашему-то брату несподручно это, потому и лошадушек намаешь, и время-то тебе терять не доводится. Ведь на езду-то в город, братец ты мой, по путному волоку месяца полтора клади; харчи тоже надоть тебе и коням, оно и выйдет, што коли ты и продашь хорошо, так на себя, на коней протравишь сколько, а домой-то всё с пустым карманом вернёшься. Да и в городу-то, коли много нашего брата наедет, так тоже наплачешься, цену-то тебе так ушибут, што хоть домой вези или задаром тому же прасолу отдавай. Сподручно ль оно, суди сам! Вот ты и у хлеба