Избранное - Николай Иванович Наумов

такую глушь. Заметив, что я обратил на окружающую меня обстановку внимание, Кузьма Терентьич улыбнулся и окинул меня самодовольным взглядом, как бы говоря: «А что, брат, не ожидал, небось, этого встретить, так вот знай же теперь, каковы мы, т…ские мужики!».　

— Пондравилось ли вашей милости село-то наше? — улыбаясь, спросил он, наливая чай на блюдце. — Многие его очень одобряют, особливо когда в первый заедут к нам.　

— Красивая местность! — ответил я. — И самоё село по большинству своих зданий скорее походит на город. В первом ещё селе я встретил такое обилие лавок, только где же вы находите покупателей на свои товары? — спросил я.　

— Не мы, сударь, покупателей ищем, а покупатель нас. В глухое время-то пожаловали вы к нам. По осени бы вам заехать сюда, любопытней бы для вас было.　

— А осенью разве что-нибудь особенное происходит у вас?　

— Много особенностей, мно-о-ого-с! — повторил он. К таёжникам бы пригляделись на всю ихнюю неосновательность. Безобразный народ! — заключил он, ставя на стол допитое блюдце.　

— Чем?　

— Как вам рассказать — чем, сразу-то всего не расскажешь. Это надобно, сударь, своим глазом видеть. Теперича, не утаивая правды скажу, про наше село худая слава идёт, чай и вы, поди, слышали? — с иронией посмотрев на меня, спросил он. — По людской-то молве хуже нашего мужика и на свете нет: и грабители-то мы, и народ спаиваем, штоб легче его под пьяную руку обирать, и чего-чего, каких только художеств и качеств не говорят про нас! Как послушать всех речей, так ровно у нас и не село, а разбойный притон.　

— Поговаривают, что так… — прервал я.　

— Знаем, сударь, што поговаривают, как не знать, — покачав головой и подувши слегка на чай, налитый на блюдце, продолжал он. — А только всё это неправда, сударь, клевета одна да зависть. Кушайте ещё-с, пожалуйте, милости просим, чаёк у меня хороший, — говорил он, принимая от меня допитый стакан. — Ящиками покупаю, торгую им малым делом, в числе прочего. Худым уж вашу милость не попотчуем! Я ведь и на прииски, сударь, в ину пору чаи поставляю, а приискатели — народ тонкий, на эту материю разборчивый.　

— Верю, и чай у вас, действительно, прекрасный, только я не хочу более…　

— Жаль, што мало кушаете, а мы так, признаться, с утра и до ночи около самоварчика-то охолаживаемся, очень к чаю-то навыкли. Может, закусить не прикажете ли чего, у нас и балычок астраханский есть, и икра, и сардиночки, и вина, каких только пожелаете…　

— Домовито вы живёте, Кузьма Терентьич! — заметил я.　

— Нельзя иначе, сударь. Коли с хорошими людьми компанию водить, так и про запас держи всё хорошее. У меня ведь, сударь, все золотоприискатели остановку имеют, народ — тысячники, худого им не подашь, коли спросят чего. А мы теперича, хоша и в крестьянском звании состоим, а тоже анбицию свою соблюдаем! — заключил он, многозначительно взглянув на меня.　

— Вы здешний уроженец?　

— Природные здешние! И батюшка покойник, и дедушка не выезжали никуда из здешних местов. Ведь наше, сударь, село и жить-то пошло с тех пор, как золото в тайге открыли, а допрежь того на этом месте посёлок стоял, в котором было ли и шесть дворов; ну, а когда золото открыли, то потребовалось для приисков и то, и другое, и третье; золота в те поры добывали много, деньги-то были дёшевы, так сказать, нипочём, приискатели-то зря их метали за всякую маломальскую послугу, ну народ-то и повалил сюда ради наживы, да из шести-то дворов теперь выросло без малости триста. А наш-то род — издавние здешние старожилы. Тятенька, покойник, и церковь-то самолично заложил, и своим коштом воздвиг оную. Две серебряные медали покойник носил — одну малую, другую большую на шее, а всё-таки остался, сударь, в крестьянском чине и мне благословения не дал из сермяги вылезать!　

— Отчего же, по любви к своему сословию или по другим причинам?　

— Покойник так говаривал, сударь: с твоим-де капиталом да властью по крестьянству ты всегда будешь первым человеком, и чего бы ты ни сделал, всё тебе с рук сойдёт, потому ты мужик, а с мужика какой взыск! А коли в купцы, говорит, выйдешь, то в ранговые-то не попадёшь, а на задворках путаться и сам не захочешь.　

— В какие же это ранговые? — полюбопытствовал я.　

— По вашему-то, сударь, сказать — первостатейные…　

— Но вы всё-таки торгуете же?..　

— По купеческому свидетельству, и в то же время все крестьянские тяготы несём, наравне с иными прочими. Торговля наша, сударь, не то штобы обыденное занятие, а ближай всего на ярманку смахивает. Раз в году, не более месяца, мы эфтим делом занимаемся, когда, значит, по осени приисковые рабочие из тайги выходят, а в остальное время мы и лавок не растворяем, разве только за товаром приглядеть да лавку проветрить понадобится. Да и товары-то у нас, сударь, не ахтительные, по скусу рабочих закупаем их: готовые ситцевые рубахи, шаровары плисовые, шляпы поярковые, сапоги, бродни, полушубки, ну, опояски што поузорней, зипуны, а таких, штобы дорогих, нет. У меня, окромя этих товаров, бакалейные ещё имеются, пряники, орехи разные, конфеты, варенья, што касается, значит, до лакомств; ну, вина разные, и закуски. А главная теперича статья — это постоялые дворы, харчи и прочее содержание рабочих. Ведь мимо нашего села-то, сударь, не одна тыща этого народа проходит: ведь если бы теперича не мы, ваша милость, оберегали рабочих, так тут бы один Господь ведал, что бы делалось на свете…　

— Вы оберегаете рабочих, — чем же это и от чего?　

— Мы-с!.. Истинно говорю вам, што благодетельствуем им; если бы только не мы, о-о господи, и слова-то не найдёшь сказать, чего бы только не творилось меж ними! — произнёс он, махнув рукой и пытливо исподлобья посмотрев на меня, как бы желая уловить, какое впечатление производят на меня его слова. — Грабежу бы этого, убийства сколько было, — продолжал он, — да так скажу вам, сударь, што и третья бы часть их не возвращалась домой, все бы перерезали друг друга, ей-богу-с!.. Теперь вот в народе зовут нас плутами, грабителями, а всё это зависть одна людским языком ворочает, глядя на нашу избыточную жизнь, а если бы попытали на себе, сколько хлопот нам с этим народом да неприятностей, так не