Избранное - Николай Иванович Наумов

Напряжённое внимание в толпе выражалось не одним молчанием. Каждый жадно вытягивал голову, вслушиваясь в слова, отчётливо разносившиеся по комнате.　

— Ты подряд-то отдал ему, общество не спросил, а только уж контракт заключивши, вычитал его обществу! В контракте-то было выговорено, чтобы мосты все были новые, перила выкрашены, вёрсты все были новые, гати перестланы заново, дорога вычищена и посыпана дресвой на все 120 вёрст. А как её выправили?.. Какой до поправки была, такой и теперь стоит. Вёрсты все старые, все-то скосились на стороны, словно от глазу хоронятся. У мостов кой-где только брёвнышко вколочено, а перила-то под мостами лежат. Каждый, допрежь чем на мост въехать, перекрестится да чудотворцев на помогу кликнет, чтобы бревно по затылку не ударило. Ни повозка, ни телега гатями-то не проедет, чтобы ось не хряснула. На 120 вёрст робило ли 20 человек? И как робили! Через сажень лопаткой поковыривали… Это за три-то тыщи! Не тягота это миру, Николай Семёныч, а? Кто должон теперь дорогу-то править, коли начальство сызнова потребует? А оно не сегодня-завтра потребует; гляди ведь, на дороге-то ни проходу, ни проезду нет! Сызнова три тыщи сбирай! Сызнова мужик веди корову или лошадь со двора, чтобы внести эти два рубля! да отколь же миру-то взять… на вашу-то наживу!..　

Вместо ответа Николай Семёнович, заворотив полу бешмета, отёр им лоб и лицо.　

— Холодку бы, други, нагнать! — внезапно произнёс Увар Прокопьич, — а то Николай Семёныч-то разогреваться начал, инда в пот кинуло!..　

В толпе послышался смех.　

— А кто дорогу-то принимал от подрядчика? Ты один! А нешто это одного тебя дело касалось?.. Ведь это мирское дело-то, общественное! Ты должон был всех сельских старост созвать да по крайности трёх, четырёх выборных от каждого сельского общества, чтоб они дорогу-то оглядели да приняли её от подрядчика. А кто был, ну-ко?　

— Ты об этом, Максим Арефьич, помолчи, тебя это дело не касается!.. — остановил его Николай Семёныч, в голосе которого не слышалось уже игривой иронии.　

— А-а… тут так не касается.　

— Так точно! Не твоего оно ума!..　

— А чьего ж бы?　

— Вышнего начальства, коли знать охота пришла! Дорогу-то эту от подрядчика сам исправник принимал, с него и спрашивай, коли она тебе не по нраву… Слышал, а?　

— Исправник принимал, а чьими деньгами за дорогу-то расплачивались: исправницкими аль мирскими? Исправник-то небось своей копейки не приложил, а с мира все до единой вытянули… Так какое ж ему дело было принимать её на свою душу?.. Его дело приказать править, а примать на свой страх не доводится! А и люди! Да доколь же это бессудье будет над нами! Правду на миру говорят, что бессуднее Сибири земли на свете нет! Коли ты, наш же брат мужик, одной долей окрещён и взрощен, и ты на мирские слёзы обстроился, так уж отколе теперь миру защиты ждать! Ты вон на икону для волости да на царский облик без мала 200 рублёв с мира собрал, да сам же ещё смехом похваляешься, что на место царского-то обличья писарь полы себе выкрасил… а заместо святителев-то дом тёсом обшил!.. Да нешто у путного волостного писарь бы смел сам деньги взять? Нешто у домовитого хозяина работник украдёт, а?.. Оба вы вместе воровали, оба и обстроились! А мир плати, натружайся, ходи наг и бос!　

В толпе пронёсся неясный гул.　

— Ты сам был волостной, так тебе ли сказывать! сам видел: сыплет, сыплет мир подати, что зерно в бездонные закромы, а всё мало, всё подливай на каменку, чтобы другим было теплей! Только на подать да на поборы от рождения до смерти и мается мужик, робит, не покладывая рук, поколь Бог не пошлёт по душу. Гляди, мозоли-то на руках — что каменья! Поди, и червь-то в могиле не прогрызёт. И тут ты ещё последние нитки обрывал!.. наш же брат мужик, да смеешь ещё говорить, что мир тебя угнетает… Гляди-тко, у тебя не повёртывается сердце, как мир-то объедают, а? Ты вот по контракту за дорогу-то три тыщи отдал, а где у тебя остальные-то 426 рублёв… Ну-ко, скажи!.. Аль исправнику отдал, чтоб он у тебя с Раймоловым дорогу-то принял… Нут-ко, скажи нам, как ты за то, что в одном тарантасе с ним ездил да чай-то вместе попивал, ссужал его мирскими деньгами по две да по три тыщи?　

— Ты одумался ли, Максим Арефьич, чего насказал-то? — остановил его Николай Семёныч.　

— Одумался, не сумневайся!　

— Опомнись-ко… за этакие-то речи, бывает, и к ответу водят.　

— Не стращай, Николай Семёныч. Тихой я человек, да не боязливой. Коли Бог велит к ответу пойти, пойду, дам ответ — на то и крест целовал! Не в мои годы кривыми путями ходить, мне и могила близка, так уж прятаться от доли не стану! Назудела вся эта неправда-то на мирской душе. Гляди-тко, мир-то, он весь тут! Спроси-ко, видывал ли кто радости-то на веку, так докуда же нам! Ты вот насказал, что и дары мне надарил, а теперь угрозил, что к ответу поведут, а я тебе скажу, что сам пойду к ответу! Сам! Пора и вышнему начальству правду знать. Вы как заслышите, что набольший начальник едет, так всякого мужика потолковей прячете, чтоб не выболтался. Всякой, кто поумнее, у вас ябедник, да каверзник, да бунтовщик. Всякого норовили в дело впутать да услать! На какие ты вот деньги с Раймоловым скота накупал для приисков, а?.. На мирские!.. Их в подать собирал, вздыху не давал, а сам пущал в оборот, наживался на них… Ты волостной, а на чужое имя три кабака по волости держал, так какой у тебя мужику охраны было против кабатчика искать? Ты подать-то собирал в самое нужное время, когда знал, что у мужика ни копейки — засев на корню и продать нечего — да сам же и вносил, да за гривну-то на рубль хлеба брал!　

— Правда! Правда, Арефьич! — пронеслось в толпе.　

— Этакого разорителя поискать!..　

— Ах, слёз-то наших много, други, на нём!..　

— Ввёл он меня, общественники, пошли ему, Господи, боле… да и деткам его! — заговорил, выдвигаясь к решётке почти на плечах теснившихся