Избранное - Николай Иванович Наумов

Около кабаков, встречающихся чуть не на каждом шагу, стоял гул, скорее похожий на вой приближающейся бури, чем на человеческую речь. Народ толпами, с песнями, свистом переходил из кабака в кабак. Порою впереди толпы, заливающейся хохотом и рёвом, мчались танцоры, то расстилаясь по земле, то выбивая носками и каблуками своих глянцовитых сапог самые замысловатые коленца. Поводя в воздухе руками с платочками, плыли среди них женщины; иногда навстречу им шла такая же толпа с танцорами впереди, и тогда образовывался плотный круг, в средине которого танцоры стремились затмить друг друга своим искусством. Попадались около кабаков и такие группы, которые готовы были ежеминутно вступить в драку из-за самого ничтожного повода.　

В этом бушующем хаосе, среди пёстро-нарядного люда, нередко скользили совершенно нагие субъекты; это были уже пропившиеся рабочие, гулявшие на счёт своих более счастливых товарищей. Они не поражали своею наготою никого, ни даже женщин, как видно, привыкших ко всевозможным картинам. Разбитый нос или рассечённая губа, из которых лилась кровь на плисовую поддёвку или шёлковую рубаху, заплывший в синей опухоли глаз — также проходили незамеченными, как самые обыденные и даже неминуемые явления. Иногда, среди хохота, песен и несмолкаемого гула от говора, резко проносился тонко дребезжащий звук выбитого стекла или вылетевшей из окна рамы, слышался хриплый стон или удушливый крик «кара-у-у-ул!», заглушаемый и гоготаньем, и глухим шлёпаньем ударов, щедро сыпавшихся кругом на друга и недруга. Яркое осеннее солнце обливало своими ещё греющими лучами эту шумную картину, поражавшую пестротою своих красок и ещё более пестротою содержания, где в каждом углу этого широкого полотна, обрамлённого роскошною природою чистым лазурным небом, безучастно глядевшим на всё, совершались оригинальные сцены, обрисовывающие нравы этих людей, одичавших от нищеты и горя, — а теперь и необузданного разгула.　

На площади, по правую сторону которой тянулись лавки или, правильнее, магазины, — так как устройство их нисколько не отличалось от тех магазинов, с «панскими» и «бакалейными» товарами, какие встречаются в уездных городах, — происходила самая оживлённая деятельность. Здесь также пестрели толпы рабочих и женщин, всюду сопровождавших тароватых гостей своих. Бойкие на руки, расторопные на язык владельцы магазинов кипели в этой сутолоке, как в котле, успевая отмеривать куски ситца и то же время нахваливать опояски, шали, поддёвки и шаровары, развешанные на жёрдочках около стен. В одном из таких магазинов тщедушный мужичок низенького роста, с всклокоченной бородой и с совершенно заплывшими в опухших веках глазами, примеривал на себя азям, тщательно ощупывая заскорузлыми пальцами полы его, широкие рукава и грудь. От мозолей, похожих на те трутные наросты, какие встречаются на берёзах, пальцы его едва сгибались, по всему было видно, что он никак не может определить плотности материи и ощупывает более для успокоения совести, чем для достижения практических результатов.　

— Ты пальцами-то отдушины во лбу протри лучше, а не азям, то-орговец, — смеясь, крикнул ему хозяин магазина, плотный, средних лет человек, подвижности глаз которого позавидовал бы любой из тех турок, каких рисуют на циферблатах стенных часов. — Вишь, как их плотно бутылошным-то туманом заволокло у тебя. Давно из тайги-то? — спросил он.　

— Вчера только свет увидали, милый! — пожаловался мужичок.　

— А-а, то и очи-то затянуло… Сразу видать, хлебнул белого-то свету до сумерек, да и бродишь теперь во тьме, голова!.. Заместо того, штоб глазом зреть, ты пальцем скоблишь; а вот кабы ты на шелки-то глянул, узор-то бы зрел, так какую бы ты мне цену-то дал, а?.. А теперича вот гляди на тебя, да и соболезнуй!　

— Не болей! За ценой я, милый, не постою.　

— Ну коли не постоишь, так чего же щупать-то, хе-хе-хе!.. — со смехом протянул хозяин магазина, пристально осмотрев вошедших в это время трёх рабочих, одетых заново в белые расшитые шёлком азямы и в шалях, крест-накрест повязанных на груди. — Молодцам наше што ни есть нижайшее!.. — произнёс он, приподнимая картуз.　

— А ты нагнись-то пониже, крестца-то не жалей! — ответил один из них, гордо окинув его своими чёрными смеющимися глазами. — Эких-то, как мы, покупателей чествуй!　

— По кое же место честь-то воздать, а?　

— По крайности по пуп.　

— Не низко ли, молодцы, будет? С экого-то поклона неравно и косточку свихнёшь, хе-хе-хе! Ты честь-то примешь, а я калечество лечи, траться: у-убытошно! А картузом мы хоть до полу махнём и денег не спросим, — смеясь, произнёс он, снимая картуз и кивнув головой.　

— О-ох, Иван… как тебя по отцу-то крестить? Псовичем, што ль? Уж требуется донять тебя, вот как! — потряся в воздухе сжатым кулаком, произнёс рабочий; присев на скамейку, стоявшую у прилавка, он подбодрился и, смотря в упор на смеющегося хозяина, спросил: — Понял?　

— Внятно сказано, как не понять!.. За што же ты меня эким-то гостинцем усластить хошь?　

— Ответь мне: душа в тебе есть?　

— Батюшко отец Василий сказывает, што имеется…　

— Попу-то ты не шибко верь; это он тебе за целковый говорит, што в тебе душа есть, а души в тебе на-астолько вот нет!.. — ответил рабочий, показав на конец мизинца левой руки.　

— Што же ты с азямом мешкаешь, друг? — Обещался не стоять, а сам всё топчешься? — крикнул хозяин магазина мужичку, продолжавшему оглядывать со всех сторон азям, полы которого волочились по земле. — И слава богу, милый, што нет души-то, — обратился он к сидевшему рабочему, поглядывая в то же время на двух его сотоварищей, которые, сидя на приступке у лавки, проворно лущили кедровые орехи. — И слава богу, говорю, што нет; потому живётся-то не в пример легче, без муки будто… Так ты с этой объявкой только и зашёл ко мне, а? — спросил он.　

— А это што? Как, по-твоему, называется? — спросил рабочий, встав со скамьи, и подняв при этом полу зипуна, он показал ему на плисовые шаровары, широко треснувшие по середине колена.　

— Дыра!　

— Не у тебя я вчера купил, а? Похвал-то твоих товару на трёх возах не увёз бы: говорил, што износу им не будет, а это што? — хлопнув рукой по прорванному колену, спросил он.　

— Ведь ты с меня за всё-то про всё тридцать рублей огрёб, а-а?..　

— Бывает!.. Случается, говорю, и не с тобой одним, — хладнокровно ответил торговец. — Обзавёлся сударкой, аль исшо не успел? — неожиданно спросил он.　

— Зачем тебе это знать