Избранное - Николай Иванович Наумов

— Понадобилось, значит, коли спрашиваю.　

— Ну, а если скажу — обзавёлся?　

— И не горюй, коли обзавёлся: всякая тварь парами живёт… И подь теперича к ней, штаны-то сними, она те их в единый момент зашьёт… Я тебе, пожалуй, и ниточек дам, снеси… Моточек-то не Бог знает чего стоит, — всего пятиалтынный; найдётся, чай, у тебя… Ниточки-то и опосля тебе пригодятся. К вечеру ведь дыр-то, поди, накопится, што звёзд на небе.　

— А-ах… шут тебя возьми!.. Уж так, слышь, кулаки чешутся без нитки язык-то тебе пристегнуть…　

— Мо-олод! Допреж свой обточай!.. Ведь я тебе сколько шальвар на выбор-то накидал вчера, припомни-ка. Говорил тебе, возьми веницейского плису шальвары, скажешь спасибо, переплатил-то всего бы три рубля… Сам за дешевизной погнался, ну и знай теперь, што дешёвое-то гнило, а дорогое-то мило! Веницейский-то плис во всякой драке устоит, а энтот русский плис — самая пропащая материя. Вот лупанул тебя кто ни на есть, он и треснул!　

— Меня-то бы это лупанули, а? — заносчиво спросил рабочий.　

— Известно, прищемили!.. В жизнь не поверю, штоб сама собой материя лопнула. У меня, брат, товар стоящий, не то што у других. Ты помнишь ли, вчера чего с тобой-то было, а? Кто тебя по скуле-то погладил, што вздулась от огорчения, а?　

— А кто, брат, погладил, так тот теперича по дворам шарится, зубы свои собирает на посев к будущему урожаю, знай!.. — хвастливо ответил рабочий, проводя рукой по опухшей щеке.　

— А ты на меня взъелся, товар-де гнилой дал тебе, души-де нет. Э-эх, и в поре ты человек, а всё ещё разума на настоящую точку не поставил. А вот я бы на твоём месте теперича, особливо если при деньгах ещё, заместо укора-то пришёл бы да чинно сказал: Иван Матвеич, за то, што не послушал вчера я тебя, дыру на шальварах приобрёл, и, искупаючи грех свой, хочу купить у тебя новые, веницейского плиса. Вот я бы и знал, с кем имею дело, што ты голова-а, и уважил бы тебя, в такие бы шальвары облёк, што хоть в три дубины крести тебя, устояли б.　

Иван Матвеич засмеялся, засмеялись и все остальные.　

— Вон молодец-то, как не похвалишь за обычай, — снова начал Иван Матвеич, указав на мужика, который всё ещё продолжал вертеть в руках азям, — целый час вон щелки-то таращит, азям оглядывает. Вот уж у него дыры не заполучится, не-е-ет; разве, благослови господи, полы не досчитается; а штоб дыры — ни-и-ни. Што ж, молодец, покупаешь, што ль? — крикнул он.　

— Вещь-то ровно того бы. Ценой-то только ладно ли будет? — спросил тот.　

— Иди, присядь, поточим язык-то! — пригласил его Иван Матвеич. — Орехи-то грызёшь, а? — спросил он, когда мужичок переступил порог лавки и, держа в руках азям, присел на скамеечку рядом с рабочим, получившим в наказание за предпочтение отечественного плиса веницейскому дыру на шальвары.　

— Ну их к богу, — ответил тот, — не охоч!　

— Бери, бери! — произнёс Иван Матвеич, всыпав ему в колени горсточку калёных орехов. — Ну, побалуешь кого-нибудь, коли сам не грызёшь… Жена-то есть? — с участием спросил он.　

— Э-э, путного-то чего нету, а энтим… добром ране разума в голове… запасся…　

— Гостинцы, чай, понесёшь ей, а?　

— Жи-ивёт и без них; не та пора ноне.　

— Што ж так? А ты бы и её польстил!.. Э-ко, братец, а? Сам-то придёшь вон в каком азяме, тринадцать рублёв ценой, а ей ничего… не похвалю! — покачав головой, заметил Иван Матвеич. — Ведь она скучает, чай, по тебе, с радости-то так, поди, облапит тебя, што хошь бревном будь, и тут сучки взыграют, а ты с пустыми руками выйдешь. Нехорошо! Вон у меня есть ситчик голубой с малиновыми цветочками, — кра-а-аса! Вот бы ей-то в самую бы пору…　

— И себе-то уж покупаю не от избытка, друг: в эком-то решете далеко не уйдёшь, — тоскливо ответил ему мужик, показывая на ветхий, серого сукна армяк. — Холодно; а ноне не та пора, штобы деньгами-то баловать, гостинцы-то разносить.　

— Мало вынес разве?　

— Налегке.　

— А-а; ну, энто другой разговор, — согласился Иван Матвеич. — Уж тут, известно, до гостинцев ли: пособи Бог дойти-то! Я, ведь, если и пытаю тебя, сердешный, так боле о бабе-то твоей пекусь, потому и она ведь живой человек, обновки-то всякому хочется. Рублёв-то двадцать всё же вынес, поди, а?.. — спросил он.　

— Два-а-адцать, хе!.. Я ноне, брат, за всяким расходом, полагаю про себя-то, што рублёв сто чистыми до дому донесу. А то двадцать, хе-е-е! Двадцать рублёв по нашему хозяйству всё одно што тьфу! С меня вот одной подушной более сорока рублёв в год сходит; а то два-а-цать… хе!　

— Многосемейный, што ль?　

— Есть кому жевать-то, только припасай!　

— Своедельщинка? — спросил Иван Матвеич, подмигнув рабочему, молча слушавшему их разговор.　

— Хе, надоть бы полагать, што своего завода. Баба у меня, друг, к слову сказать, тихая и на энтот обиход, если взять, степенная. Стоющая баба. Рази одно вот: язык, почитай што, длиннее волоса, а касательно иного прочего, избави Господи!　

— Экую бабу ценить, брат, надо, особливо при энтих качествах! — внушительно заметил Иван Матвеич.　

— Ценю, ценю, сердешный! Как ты не станешь ценить её? Теперича возьми одно: весь дом на её руках, всё хозяйство. Я руки-то за лето вон как мозолями окутал! — произнёс он, показывая ему свои мозолистые пальцы. — Заместо рукавиц теперича пойдут на зиму, да и она, ведь, милый, не цвела.　

— Уж где, поди, цвела, до цветов ли!　

— Не цвела, не-е-ет! Тоже горб-то, поди, так нагнула, што и за зиму не выправишь, да-а-а!　

— Ну, ты-то сразу выправишь: мужик, чего! Ещё, в поре, особливо, как ситчику-то прихватишь ей. Ведь бабий-то горб — особливая статья, горем его нагнёт, а лаской выправит… Так чего же, мерить, што ль, ситец-то? К экой-то бабе и ты с пустыми руками придёшь. А ценю, говоришь; рази это оценка? Да я бы на твоём месте экую-то бабу озолотил; я бы ей не токма ситцу, а прихватил бы и плат на голову, и шаль, да не одну бы: на вот, мол, красуйся! Вон, вишь, сидит человек да скучает, што ему дыру на штанах навертели, и