Избранное - Николай Иванович Наумов

— За кого?.. — спросил староста, оглянувшись кругом себя, причём некоторые из рабочих, бывших свидетелями всей этой сцены, поспешили потихоньку выйти из лавки.　

— Вором, Антон Антипыч, сделался на склоне своих лет, да-а! Спроси-ка вот молодцов-то… — указав на Зарубаева, названого брата и старика, торговавшего рукавицы, пожаловался он. — Вишь вот, триста рублёв будто скрал, а, слыхал?..　

— А теперича… с процентами их требуют, што ль?..　

— С лихвой, да ещё похваляются, иди-ко. Ты этих, Антон Антипыч, прихвати, — произнёс Семён Петрович, указывая на остальных, — одного поля ягодки-то… Вот ужо посидишь денька четыре в тёмной, да за каждое словечко ответишь рублём, и нау-ука будет: вдругорядь сказки-то не станешь сказывать, хе-хе! — говорил, улыбаясь, Семён Петрович, когда рабочие в сопровождении старосты и сотских пошли из лавки. — А я ужо следом за вами, Антон Антипыч; вот только поуправлюсь! — крикнул он старосте, отирая платком своё смеющееся и покрытое потом лицо.　

— Князь! А-а, князь! светлеющий! — кричал, стоя в дверях лавки, высокий, худой старик, одетый в мерлушковый бешмет и сафьяновые татарские ичиги, проходившему мимо лавки рабочему, украшенному шалями поверх халата из тонкого чёрного сукна, опоясанного алым шёлковым кушаком. — Осчастливь, загляни; косяк-то у двери моей высокий; спесью-то об него не треснешься!..　

— Зачем я тебе?.. — спросил тот, остановившись.　

— Угощу…　

— О-о?.. А чем же?　

— Чего душа твоя потребует, изволь; достатку-то про экого дорогого гостя хватит. Ведь год, поди, не виделись. За энто время ты, вишь, в какую сажень вырос, сызнова в князья произошёл… Любопытно!..　

— Вороти, братцы, — смеясь, обратился к своей свите князь, или, вернее, рабочий Василий Долгополов, называемый более в своей артели «Васькой Дергачём». Дергач был старинный рабочий, чуть ли не попавший на прииски в ранней молодости. Он перебывал почти на всех приисках Т…ой тайги; его ценили везде как опытного работника, особенно незаменимого во время пробных работ при разведках новых золотоносных площадей; но в то же время и недолюбливали за невыносимо заносчивый характер, тем более что Дергач, сознавая своё значение как незаменимого в известных случаях человека, любил показать всякой приисковой власти, что ему, в сущности, наплевать на всё, что за такого человека, как он, руки всегда будут. Дергач всякий раз выносил с прииска хороший заработок. Он не любил забирать у хозяина вещи в долг; всё время работ на приисках отказывал себе в самой ничтожной прихоти, но зато уже при выходе с приисков любил щегольнуть средствами.　

Конечно при том разгуле, какому обыкновенно предавался Дергач, средств его хватало всего на несколько дней, но довольный и тем, что он пожил «хоть на час, да вскачь», Дергач, пропив последнюю копейку, снова отправлялся на прииски и работал до упаду, поддерживая ослабевшие силы мыслью о будущем отдыхе и разгуле. Одевшись щеголеватее всех, хотя　и припрятав свою старую рвань — ибо знал, по опыту многих годов, что через несколько дней она снова понадобится ему, — Дергач, вынесший по обыкновению хороший заработок, гулял в Т…е уже третий день, не без удовольствия выслушивая славословия, какие усердно расточала ему подобранная им свита.　

— Зазвал, так угощай! — говорил Дергач, войдя в лавку в сопровождении своей свиты и, приветливо поздоровавшись с хозяином, важно сел на поданный ему стул, тогда как свита его, из почтения к нему, разместилась вне лавки, по ступенькам высокой панели, обносившей весь гостиный ряд. — А ты, Микита Онуфрич, всё такой же сыч, как и был: не стареешь и не молодеешь! — сказал он, снимая с головы бобровую шапку и кладя её на прилавок.　

— Чего пьёшь-то ноне, скажи ты мне, чем угощать-то тебя? — спросил вместо ответа Никита Онуфрич. — Ведь простой-то, чай, не потребляешь, сан не допущает…　

— Подавай чего покрепче, штоб шипело на каменке-то…　

— Рому?　

— Наилучшего, мотри…　

— Известно, при такой бы персоне… да конфузиться. Степан! — обратился Никита Онуфрич к парню лет двадцати, служившему у него, по-видимому, в качестве приказчика. — Подь-ка к Кузьме Терентьичу, возьми у него бутылочки три рому, наилучшего, мотри; лимончиков с пяток захвати, пряничков с фунтик, а деньги, скажи, опосля сам я занесу. Да проворней; скажи, мол, светлеющий ждёт! — с иронией заключил он. — Ну, как же ты ноне, ваше сиятельство, поживаешь, а?.. — спросил он, когда Степан пустился бегом из лавки по направлению к погребку Кузьмы Терентьича.　

— Живу — не тужу, чего пропью — вновь заслужу. Жизнь у меня одна!　

— Много ноне денег-то вынес, а?　

— В силе!..　

— Талантливый ты… Это, братец ты мой, в ину пору подумаешь: при твоём-то уме да при твоей-то сноровке ко всякому делу как бы то ись можно усчастливиться, а? А у тебя всё прахом идёт. Вот тебя теперича князем величают; оно, известно, льстит, чего говорить: прирождённый мужик, да вдруг теперича в этакий сан затесался, — хошь у кого взыграет дух. Да только, милый, величают-то поколь у тебя деньги есть…　

— А ты как же бы полагал?　

— То и говорю, што поколь ты при деньгах, ну, и князь, а без денег всё та же грязь!..　

— Э-эх, Микита, да ведь всякая грязь при деньгах-то — князь… Нешто я один на белом свете эким-то князем выгляну? Неуж ты думаешь, што я и в самом деле так полагаю про себя, а?.. Ведь я мужик, как есть вот мужик, с пят до рыла, а бренчат деньги у меня в кармане, ну, меня славословят, а я и слушаю, и любо. Угощу за энто… Я вот мужик; ну, што ты скажешь на это?　

— Мужик, чего ж боле сказать-то?　

— Мужик!.. А теперича вот князем меня величают. Хе… Э-ей, вы, сиди да не дремли, содержи себя в струне, потому над вами ноне око есть! — крикнул Дергач, обратившись к своей свите и грозя ей кулаком. — А за што меня славословят? Какие во мне таланы, а? За деньги… вот талан, о коем все люди скучают и все честят, паче всякой заслуги…　

— Верно; чего супротив энтого скажешь…　

— А как это понимать, ежели теперича в разуме человек, а?　

— Глядя по разуму, Василь Петрович… у всякого ведь свой разум-то. Это глядя по точке, на какой фундаме выкладен…　

— А ты узорных-то слов не плети, говори по естеству. Я вот так полагаю: я мужик,