Избранное - Николай Иванович Наумов

— Ну, уж и всё!..　

— Всё!.. Потому — заплачу… И разговор я могу держать теперь, какой на душе моей зудит… Я вот, может, друг ты мой, креплюсь-креплюсь за год-то, чего только на душе-то моей не насаднеет, какой, говорю, мозоли жизть-то не натрёт на ней, — колотя себя кулаком в грудь, с ожесточением говорил Дергач, — креплюсь!.. Потому власти во мне энтой нет в те поры разговаривать-то; а деньги, Микита, сила… это в ину пору, я, братец, тоже сумненьем-то задаюсь: коли бы всякой мужик да богат бы был, а-а… чего бы было?　

— Взыграли б?..　

— И-и!.. Как бы исшо взыграли-то!.. И у птицы бы, што в поднебесье летает, пух-то пообщипали бы!.. Да-а!.. Мужик… Ты не почитай, што мужик-то дурак, а по себе суди теперича: ведь и ты не вышнего чина человек, и я не прирождённый князь… Все мы, братец, свет-то божий сквозь бычачий пузырь узрели, а ведь тоже помышляем и всякий разговор держать можем, и всё через деньги… Смелость они, милый, придают.　

— Чего говорить; без денег человек… и не в цепях бы, кажись, а всё путается; всё равно скован даже и в помышлениях…　

— Скован; а раскуй-ко, ободри!..　

— Возмечтали б!..　

— Аа-ах, ма-а!.. Где вот Степан о-то твой с угощеньем-то запропал? Молодцы, ну-ко сбегай кто-нибудь, понудьте-ко　парня-то пошире шагать! — произнёс Дергач, обратившись к свите своей. — Да-а, раскуй-то нашего брата золотым-то молотом… а? — снова произнёс он после минутного раздумья, обратившись к Никите Онуфричу. — Э-эх, Микита, Микита!.. Вот ты даве укорил меня, што всё у меня прахом идёт, што при моём бы уме да талане я бы очень мог усчастливиться… И мог бы, вот бы как мог… Я, брат, фортуну-то не раз за подол имал и то ись как бы мог приголубить её, да душа не лежит…　

— К фортуне-то?　

— Да-а!.. Вот ты и гляди на меня!.. Иной всю жизнь за ней гонится, как собака за тенью; так она к тому, брат, не льнёт, потому у неё весь бабий норов; а кто вот от неё воротит рыло, так тот ей и люб. А мне на неё плевать, истинно, как перед Богом, говорю тебе! Нешто, ты думаешь, деньги-то счастливят? Дороги они мне, а-а? Тьфу! — сплюнув, произнёс он и отвернулся. — На, вот, гляди на них, — говорил он, — достав из кармана плисовых шароваров толстый пук скомканных ассигнаций и показав их ему. — Ну, землю бы я купил, лошадей, дом бы выклал, хозяйство установил бы, бабой бы обзавёлся, а дале-то чего ж бы было? Нешто, ты думаешь, усидел бы я на месте, а? Ни в жизть! Назавтра же всё бы опаскудело мне, верь! Во-оля, мне, милый, дорога, во-о-олюшка, и нет, то ись, милей её красоты на свете!.. Да где ж это твой Стёпка-то с угощеньем запропал? — крикнул он.　

— Пёс его знает, где его там уколачивает! — произнёс засуетившийся Никита Онуфрич, на которого показанный ему пук ассигнаций произвёл, по-видимому, сильное впечатление. Выскочив из-за прилавка, он выбежал на панель и, приставив к глазам ладонь руки, торопливо посматривал по сторонам. — Ч-чёрт, право чёрт! — сердито рычал он когда, немного погодя, Степан, держа в шапке бутылки, вбежал, запыхавшись, в лавку. — По-о смерть только посылать тебя, — ворчал на него Никита Онуфрич. — Я те вот, лешему, вколочу гвоздей в сапоги-то, так будешь напредки пошевеливаться.　

— Не протолкаться, ей-богу, столько народу набилось! — оправдывался Степан, проворно раскупоривая бутылку и смаху обтирая рукавом крупные капли пота с лица.　

— Ну-ка, Василь Петрович, пригубь! — пригласил Никита Онуфрич, поднося Дергачу объёмистый гранёный стакан с ромом.　

Дергач молча принял из рук его стакан и, пристально посмотрев на налитую в нём жидкость тёмно-красного цвета, сильно распространявшую запах клопов, покачал головой.　

— Отрава энто питьё, Никита; одним только и берёт — лютостью! — произнёс он. — Ты уж и молодцов-то моих почествуй, — обнеси.　

— Беленьким, разе…　

— Ни-ни, ромом. Все мы, братец, люди, все человеки, помни. Вознагражу, а молодцов моих не обидь..　

— Эх, милый, да разе я в обиду? Ведь если я теперича тебя чествую, так ведь я знаю — кого я чествую. Ведь ты умный; понимаешь, што чего стоит, а они-то што?　

— Люди; и у них, братец, понятие есть!　

— Все мы люди, — точно, и все по одному покрою, да не из одной матерьи, друг; овый из холста, овый из ситца, а овый из шелков соткан; поэтому, друг, каждому и цена своя. Кушай-ка во здравие!　

Дергач перекрестился и медленно без отдышки опорожнив стакан, крякнул и произнёс: «Ну и пали-и-ит!».　

— Плесни-ко ещё шаечку на каменку-то, хе-хе! — смеясь, говорил Никита Онуфрич, наливая второй стакан, который Дергач опорожнял уже смаху и, выкатив свои большие серые глаза, с минуту бессознательно смотрел на Никиту Онуфрича.　

— И огнь же питьё, а-а-а! — произнёс наконец он. — Уж я, брат, лют, а энта стихия никак исшо лютее будет! — говорил он, прожёвывая откушенную им половину лимона.　

— Нешто ты лют? — спросил его Никита Онуфрич, передав одну бутылку и небольшую рюмку спутникам Дергача и оделив каждого из них по прянику.　

— У-у, зверь!　

— Гляди ж, а мне всё казалось, што ты добрый.　

— Я-то? Э-э, лютости энтой во мне, Никита, а-а-ах…　

— По-олно; с чего б?　

Захлёбываюсь ею, как бешеная собака пеной, верь! Не таюсь. Времем я тих, не таю, ну, энто, милый, тоже забава! Я ведь умный!　

— Чего умней!　

— И ехидства энтого во мне — боже ты, господи! Ты думаешь, я так вот ни за што, ни про што и мыкаюсь по белу свету? О-о!.. Хе… я всё, брат, выглядываю, во всё проникаю, я… я… дойду до точки.　

— О-о? До какой же?　

— Энта точка, друг, н-ну! Кто её сковырнёт, тому в царство небесное дорога широ-о-окая, будет, да-а! Васька Дергач… Хе… и имечко-то ведь подобрали, хе, хе…　

— Окрестил-то тебя кто этим-то именем, скажи-ко?　

— Ишь, вот в метрику-то не пишут, кто