Избранное - Николай Иванович Наумов

надумывает новые поплотней покупать; вот и ты бы заодно с ним, а уж я бы обоих уважил. Э-эх, вот закусить-то будто нечего, а то б попотчевал вас, — говорил Иван Матвеич, шаря рукой в ящике прилавка. — Петюшка! — крикнул он, приоткрыв заднюю дверь в чуланчик. — Подь-ко, принеси ужо студня с хреном, да хлебца прихвати, соли, да проворней бегай: одна нога штоб здесь, а другая там, слышь, — говорил он мальчику лет десяти, с белокурыми вьющимися волосами на голове. Большие серые глаза ребёнка, лукаво оглядывавшие посетителей, заранее предрекали, что этот молодой отпрыск Ивана Матвеича далеко пойдёт по стопам родителей и в уменьи очаровывать, и в уменьи обирать.　

— А то пока, до закуски-то, ополоснитесь-ко, — произнёс Иван Матвеич, вынимая из-за прилавка штоф и большой гранёный стакан. — Ну-ко, обиженный, задуй-ко, благословясь, неугасающую-то свечу! — произнёс он, протянув налитый вином стакан рабочему с изьяном на шальварах.　

— Это за обман ты, что ль, угощаешь-то? — спросил тот, принимая стакан.　

— За што почтёшь, опосля уж сосчитаемся, а теперича пей, посудину-то зря не задерживай.　

— Ну, будь здоров, дай тебе Господи! — ответил рабочий и, перекрестясь и подув на стакан крест-накрест, смаху опорожнил его. — А-а… ну и водка! — крякнув и поморщившись, произнёс он, возвращая стакан.　

— Промой глаза-то, авось сызнова свет увидишь, хе-хе…. как, бишь, тебя по имени-то и отчеству? — спросил Иван Матвеич, поднося налитый стакан покупателю азяма.　

— Евсей, — ответил он. — Макарычем буду: Макаром отца-то звали.　

— О-о… Евсей, да ещё и Макарыч! Ну, будь здоров! — произнёс Иван Матвеич на его пожелания. — А бабы своей не забывай, гре-е-ех; подругу жизни, так сказать, и не ценить… Я тебе вот ужо ситчик-то покажу. А вы, молодцы, што ж? Эй, разлюбезные, промочите в горлышках-то; чай с молчанки-то у вас закуржавело! — крикнул он рабочим, сидевшим на приступке лавки.　

Те сначала оглянулись на его зов, потом встали и, медленно, раскачиваясь, вошли в лавку.　

— Угощенье? — почти в голос спросили они. В это время Петюшка, запыхавшись, вбежал в лавку, неся большую хлебную чашку с крошёным студнем, облитым хреном и красным хлебным уксусом. Несколько деревянных ложек лежало поверх каравая хлеба, которым была покрыта чашка. Иван Матвеич и гости его, выпившие уже по другому стакану, обступили чашку и, вооружившись ложками, быстро опорожнили её.　

— Я, милый, што ж… я бы всей душой! — говорил заметно охмелевший Евсей Макарыч. — Неуж я своей бабе цены не знаю, а?.. Да я то ись всё её качество постиг, вот ведь как распинаюсь; да вишь, достатки-то мои… суди!.. Сорок целковых ведь одной подушной, а-а, шутка ли… На чего ведь и робить-то ходишь. Неуж, кабы што…　

— Спра-а-авишься, никто как Бог; а бабу польсти!.. Полюбовниц люди честят, а ты законное естество обойдёшь… не хвалю! — строго ответил Иван Матвеич.　

— Кто похвалит! — произнёс один из рабочих, свивая из картузной бумаги папиросу.　

— Я вон Матрёшке — а што она мне, припёка, — и тут, брат, шаль-то без мала в сажень выворотил; а уж она ли не шкура! — похвалился рабочий с изъяном на шальварах. — А кажи-ко веницейские-то, — вдруг спохватился он.　

— Мерять, што ль? Заодно бы уж? — настойчиво спросил Иван Матвеич, обратившись к Евсею Макарычу.　

— Мерь! — крикнули в голос рабочие. — Сам после спасибо скажет. Ведь нашего брата на путное-то дело взашей толкай, на худое-то только без спросу лезем.　

— Верно, молодцы, люблю за правду! — крякнув, одобрил их Иван Матвеич.　

— А-а-ах, други вы мои! — всплеснув руками, произнёс Евсей Макарыч, как бы оправдываясь перед ними. — Достатки-то мои, а-а-а?.. — И, махнув рукой, он отвернулся в сторону, но через минуту решительными шагами подошёл к прилавку и крикнул:　

— Ме-ерь, штоб тебя раздуло, заодно уж! — На глазах его сверкали слёзы.　

— Не горюй; баба-то тебя сторицей усладит за принос, — утешил его Иван Матвеич, с непостижимым для лет его проворством сдёрнув с полки штуку ситца и связку шаровар веницейского плиса. У Евсея Макарыча и остальных присутствующих даже зарябило в глазах от быстрого мелькания аршина при отмеривании ситца. — Ситчик, милый, ножом не взрежешь, — говорил он, положив на прилавок совсем уже свёрнутый кусок его. — С другого бы за этот ситец я и полтину-то за аршин взять подумал бы да и подумал, а с тебя, по-божьи говоря, единственно снисходя к твоим недостаткам, сорок копеек кладу, верь… А шаль-то возьмёшь?　

— Ни-и в жисть, провались ты.　

— Ну-у… Экой скупящий ведь ты; а-а-ах, братец, да рази можно этак-то?..　

— Убей, говорю.　

— Пригодишься исшо. А-ах ты какой; да ты погляди, ведь в глазах-то, чай, с двух стаканчиков посветлей стало…　

— Не блазни; о-ой, не блазни.　

— Огляди! — быстро развернув перед глазами его шаль, пестревшую ярким узором и цветами, говорил Иван Матвеич. — Узор-то чего стоит! Ведь баба-то тебя за экую-то шаль, а-ах, как уконтентует, — с искрившимися от смеха глазами говорил он. — В пот вдарит от ласки-то её, — помяни!　

— Не анафема ль? — с болью в голосе произнёс Евсей Макарыч, обратившись к остальным рабочим, поглощённым рассматриванием шаровар. — Говори уж, сколько с меня денег-то?　

— Давно бы вот так-то, — ответил Иван Матвеич, берясь за счёты и проворно побрякивая косточками. — А то убей, да провались — только и разговору; а всё и дело-то с азямом вместе — двадцать шесть рублей сорок копеек стоит. Из чего только бились… э-эх!..　

— Бились!.. Хе… как побьёшься, брат, за лето-то, так над каждым грошом вздохнёшь, да дважды на него оглянешься, допрежь чем из рук-то выпустить… Побьёшься!. А ты по-божьи ли считал-то?　

— Саваофа в свидетели позову. Лучше своё передам, чем твоей трудовой копейкой обременюсь.　

— Трудовая, брат, она, о-о-ох, — это ты верно…　

— Ещё б. Нам ли не знать!　

— О-ох!.. Медный вот он грош-то. Кому их зря бог-то даёт, чего он ему стоит, и званья ему нет… А для тебя энтот грош — о-о-о… жи-изть одно слово, да-а-а! — ударив пальцем о прилавок, говорил оживившийся Евсей Макарыч. — Што божий свет в окне, то и энтот грош в твоём глазу, да-а!..　

— Пособляет, точно.　

— Да уж как исшо пособляет-то! Слезу утрёт!　

— Утрёт; а особливо коли глаз ненароком подобьют, только потри им, грошом-то, сейчас кровь планирует, чего говорить, —