Избранное - Николай Иванович Наумов

— Уж так-то, брат, тошно мне казну-то починять, а-а-ах! — произнёс, вздохнув и качая головой, Евсей Макарыч, и, сняв с себя старый азям свой, воротник которого был обшит кожей, до того засаленной, что он лоснился, — ощупал его, затем поковырял его своим заскорузлым пальцем и, снова покачав головой, вздохнул.　

— Дай-ко, друг, ножика, — обратился он к Ивану Матвеичу, — дратву-то зубом не возьмёшь! — Распоров поданным ему ножом пространство в вершок на внутренней стороне воротника, вынул из-под кожи тщательно завёрнутые в бумагу деньги.　

— Бережливый ты! — заметил Иван Матвеич, пристально наблюдавший за ним.　

— Учён, брат! Раз у меня свистнули их, так мало горя-то было!.. Сколько же тебе отсчитывать, а?..　

— Давай все, сколько есть.　

— О-о-о, все хе-е… Эк-то, брат, разопрё-ёт…　

— Сохраню.　

— Место им и мы найдём; ничего, учёны…　

— Учёны да не выучены… Давай, у меня, по крайности, в сохранности лежать будут, а то ведь пойдёшь путаться по селу, то долго ль до греха: сызнова свистнут.　

— Свистеть-то и мы ноне умеем.　

— Ой, просвистишься; давай лучче…　

— У сердца, во, складу…　

— Ну, как знаешь, твоё дело. Считай двадцать шесть рублёв сорок копеек.　

— Многонько чего-то, паренёк, сдаётся, а?　

— Ну, ну, подавай; мне время-то не терпит на пустом точиле язык вертеть; сторговано — и подавай! — сурово ответил ему Иван Матвеич.　

Евсей Макарыч, махнув рукой, молча отсчитал двадцать семь рублей и, получив сдачу, медные деньги положил в карман, а ассигнации, снова завернув в бумажку, затолкал за кожу воротника. Распростившись любезно со всеми, заявив при этом, что он вечером пойдёт в дальнейший путь, ибо заскучал о семье, Евсей Макарыч вышел из магазина. Но, по злой иронии судьбы, его в тот же вечер видели гулявшим в толпе рабочих в обнимку с какою-то миловидною женщиной, на плечах которой красовалась шаль, купленая им для жены. Плохо владевший ногами Евсей Макарыч одет был в новый зипун, сползавший с плеч его, так что полы его тащились по земле, покрытые густым слоем грязи.　

В то время, как в магазине Ивана Матвеича происходила описанная выше сцена, в небольшой лавочке, сколоченной из досок и обставленной весьма скудно, толпились несколько человек рабочих. Хозяин лавки, низенький, но коренастый и плотный человек, стоял за прилавком, то и дело снимая с головы картуз и обтирая ситцевым платком потное лицо, слегка попорченное оспой. Пухлые губы его постоянно складывались в приветливую улыбку, с какою он встречал входивших к нему покупателей. А покупателей у него было много. С раннего утра и до позднего вечера лавка Семёна Петровича Костылёва стонала от говора стекавшегося к нему народа. Двое сыновей его, молодых людей с цветущими физиономиями, и работник, превращённый на это время в приказчика, едва успевали справляться с аршином, удовлетворяя разнообразные запросы. Предпочтение, оказываемое на этот раз небогатой лавочке Семёна Петровича перед прочими лавками, объяснялось тем, что он объявил неслыханную ещё в Т…е «дешёвую распродажу товаров». Новость эта произвела сильное впечатление на его сотоварищей по ремеслу и вызвала со стороны их громкие порицания его нововведению.　

— Мошенники, — объяснял теперь Семён Петрович теснившимся в лавке покупателям, обтирая платком лицо и наблюдая за действиями сыновей и приказчика, — право, мошенники; им бы только теперича обобрать бедного человека, навязать ему за тройную цену всякого гнилья, а нет того соображения, как бы помочь ему! Нешто у них дрогнет душа, видя теперича, што люди робили, робили за лето, нет-нет вынесли какие-то копейки, вышли и наги, и босы, — так взять с него божескую… цену, если, к примеру, он и захотел бы приодеться.　

— Уж где дрогнет! — отозвался на слова его пожилой крестьянин, убого одетый и толкавшийся в лавке чуть не с утра. — А как божеская-то цена за рукавички-то энти? — спросил он, указав на ряд кожаных рукавиц с шерстяными вязаными варежками, висевших на шесте, протянутом через всю лавку.　

— Рубь восемь гривен, милый!..　

Тэ-эк, — протянул крестьянин. — Уж где дрогнет, што ты, — снова повторил он, продолжая начатый разговор. — Я так теперича полагаю, сердешный, што если обойти с конца-краю всю вашу деревню, так душой-то нигде и не попахнет!..　

— Не говори этак-то! — обидчиво ответил Семён Петрович.　

— О-о!.. Ну, статься может, и есть где заблудшая!　

— Не говори; не у всякого совесть с решетом спорит, — у кого дыр боле, — не-ет! Есть, што и Бога памятуют: вот первый скажу тебе, да и не тебе одному, а на весь свет возвещу: ежели теперича, в случае по ошибке, я допущу какой фальш, — ночи не усну, изведусь!.. А ты, Митрий Савич, не рядись! — обратился он к рабочему, торговавшемуся с одним из его сыновей. — Мы без запроса товар отпущаем, по-божески, не как другие… Нешто не слыхал, меня честят за то, што радею о вас?..　

— Радетелю!.. — громко произнёс, подхватив после слово Семёна Петровича, молодцевато вошедший в лавку высокий, плечистый рабочий, с красивыми чертами лица, одетый в поношенный полушубок и бродни. — И ты ноне на купецкую ногу живёшь? — фамильярно спросил он. — Говорят мне, лавку снарядил, торгуешь… А-ах ты, думаю, дуй его горой, дай пойду погляжу, каков он в купецком-то чине… Узнаёшь ли? — спросил он, остановившись против Семёна Петровича, отделённого от него только прилавком.　

— Признаться… што-то… — произнёс заметно ему смутившийся Семён Петрович, — ровно впервой…　

— Говори уж: знать не знаешь, ведать не ведаешь!..　

— Похоже, милый, на то, не погневи; а ты объявись наперво, кто ты?..　

— О-объявись!.. Не признаёшь, купецкая душа твоя? впервой, небось, видишь! Ну-ка, не знаешь ли ты, пощупам, кто это в ланском году более трёхсот рублёв у меня из кармана вытянул? — спросил рабочий, вперив в Семёна Петровича свои серые, несколько навыкате глаза…　

— А ты болезный, коли с вечера угорел, так очнись, ведь день. Ты кто такой есть? — возвышая голос, спросил его побледневший Семён Петрович.　

— А ты не знаешь?..　

— Вижу по лапам, што гусь, да у каждого ведь гуся своя кличка.　

— Так-таки Финогена Зарубаева ты и не видал никогда-а? — говорил рабочий, стоя уже в кругу любопытных, привлечённых их разговором. — А не ты ли в прошлом-то году зазвал меня