Избранное - Николай Иванович Наумов

первый взвелишет. Известно кто: наша же братья — перекати поле — не дадут ли боле. Кто?.. А ну-ка, плесни исшо мне. Ведь это вот пагуба, — говорил он, взяв в руки вновь налитый стакан, — а ведь нашему брату жить без неё не можно, верь! Т ы не зри так на меня, я вправду говорю: сколь она энтой горести в тебе тушит,　а? Теперича взять меня к примеру: кто я? Бобыль, ни кола, ни двора; ну, какая моя жизть? Год каторги, да день просвета; ты робишь, робишь, жизть кладёшь, и всё ты нищий, а другой за твоё здоровье, сложа руки, в прохладе живёт. Нешто так должон жить человек, а? В каком законе писано, что я вот, Васька Дергач, стой под одной планидой с бессловесным творением, а? Ну, ответствуй!　

— Предел, милый, уж это кому как.　

— Кто его городил, предел-то энтот? Объяви?　

— А уж это, Василь Петрович, кем оно огорожено, — поумней кого спроси, потому мы грамотой-то, признаться, не задались, — уклончиво ответил Никита Онуфрич.　

— Точка, а? Точка ведь, хе-хе! Постиг теперь её? Ну, — и, выпив стакан, Дергач стукнул им о прилавок и, посмотрев пристально в глаза Никиты Онуфрича своими значительно посоловевшими глазами, засмеялся, обнаружив ряд белых, как перламутр, и крепких зубов. — Ну, постиг теперь, а? — снова начал он. — Э-эх, Микита, Микита, да што тут слова-то терять! А энтих таланов твоих мне не надо, ни… ни! Во-о-оля, — вот, милый, красота-а-а, и не продам её ни за какие тыщи, озолоти! Завсегда я сам себе барин: сегодня я князь, назавтра грязь, а всё барин. Ну, можешь ли понять теперича, што я за человек, а-а? За деньги меня честят теперь, и чести, — за што ни чести, да чести, а придёт точка, ты и за ум меня почтишь!　

— Не в цене он, милый. С умом-то по нонешним временам плохое житьё. При деньгах оно исшо в полугоря, а уж без денег, милый, одно только званье, неособливая статья. А што ж, Василий Петрович, похвалялся ты ноне, што тебе плевать на деньги-то, а? Вправду это? — смеясь каким-то приниженно-заискивающим смехом, спросил Никита Онуфрич, ласково заглядывая в осоловевшие глаза своего гостя.　

— Плевать.　

— Плюнь-ко, слышь, и в мою сторону… от щедрыни-то, а?　

— Изволь! — и, харкнув, Дергач плюнул ему прямо в лицо.　

— Ну, это уж, Василь Петрович, не гожо-о-о! — растерявшись от неожиданности и обтирая полою бешмета лицо, произнёс побагровевший Никита Онуфрич. — Нет, это уж того… уволь, за это вашего брата учат.　

— Нашего брата, Микита, за всё про всё учат, и сколь ты, милый, ни живи, никак, то ись, из энтой науки не выйдешь… А што если теперича я супротив тебя бесчинство сделал, так ты не серчай; с твоего ж слова, ты ж просил — плюнь, и я завсегда с полным даже удовольствием.　

— Я не сержусь, — успокоил его Никита Онуфрич, — только вдругорядь, говорю, Василь Петрович, энтих-то шуток остерегись: неровен час да время.　

— О-о, чего ж ты грозишь-то? Ну, што?　

— Не грожу, а предваряю только: стерегись.　

— Микита, ты нашто меня в гости-то зазвал, а?　

— Угощать.　

— За что ты меня чествуешь так, а? Вишь сколь закусок-то накупил, а? А ведь ты скупой, ты Ирод; ты стакана водки даром не дашь, а меня, вишь, ромом уснащиваешь. Ну, за што же экая милость ко мне, а?　

— Стоишь, стало быть и понимай!　

— Стою! — с иронией повторил Дергач. — Если б я и в тыщи раз стоящий был, да коли бы денег не было, так ты бы мне корки хлеба не кинул. Пра-ахвост ты, Микита, одно тебе званье.　

— Спасибо и за-энто. Хорошо. Ай да князь!　

— А-ах, Микита, Микита, насквозь ведь я тебя вижу! Я вот тебе какую хошь пакость сделаю и вторительно в лицо плюну, — сойдёт, только другой полой оботрёшься. Вот-от он, магнит-то, вишь, хе-хе-хе, — вынув из кармана тот же комок ассигнаий и перекатывая его на ладони левой руки, говорил Дергач, любуясь им. — Си-ила они! За энто самое я и люблю их, окаянных, хе-хе… Сколь ты ни кощунствуй над человеком, какового бы чина он ни был, да только покажи ему энту пшеничку, сичас как воробушек носик протянет к ней, и всё тебе сойдёт, как с гуся вода. Правда? Ответствуй.　

— Статься может, кому ведь што! Тебе деньги-то зря валят, а нам они, Василь Петрович, до-орого даются,　

— Зря-а!.. хе… Кровью добываем их, кровью, слышь ты это? — ударив себя кулаком в грудь, ответил Дергач.　

— Кровью бы добыл, так не расточал бы.　

— Расточаю?.. Я низменный человек и не хочу быть выше энтого званья, а мог бы; у меня талан, мне во как фартит, а не хочу, знай! Я в энтой доле родился, в энтой доле и умру, наравне с иными прочими, и не хочу превыше их быть, не хочу, совесть не попущает. Не гляди, што я нищий, а во мне вот совесть есть, да-а. Понял? Я вот их, окаянных, кровью добываю, а они мне — тьфу. А мне жизть-то, Микита, так же дорога, как и тебе… Почему?　

— Бог тебя знает, за што ты от своего талану отрекаешься.　

— Бог-то, брат, всё знает, и всё он это зрит, чего меж людьми деется; ну, до поры до времени, милый, не угневили, знать, вдосталь владыку небесного, а уж, э-э-эх сказал бы я тебе исшо одно словечко.　

— За чем же дело-то стало? Говори,　

— Уж такое словцо… дрогнешь!　

— Не зябкий я, а особливо от слов-то, — смеясь заметил Никита Онуфрич.　

— Дро-огнешь…　

— О-о, сказывай, што ж, послушаем.　

— Не по твоим ушам оно, пра-ахвост ты.　

— О-о, это и есть словцо-то?　

— Это самое!.. На!.. — неожиданно закончил он, бросив на прилавок десятирублёвую ассигнацию.　

— За што это?　

— За угощенье… А энту, брат, бутылку-то я с собой прихвачу; ну, и лимончики-то тоже сгодятся, — говорил он, опуская в карман остальные деньги и заткнув за пазуху халата нераскупоренную бутылку и лимоны.　

— Сиди, куда ж ты?　

— Пойду горе, брат, размыкать со своими молодцами… Эй, вы, трогай! — крикнул он свите, выходя