Избранное - Николай Иванович Наумов

Подобрав пряники, Никита Онуфрич засмеялся и, разгладив скомканную ассигнацию, посмотрел на неё к свету и молча опустил в выручку. Выйдя к дверям лавки, он стал, опершись о косяк, в ожидании покупателей, которые заметно редели, так как день клонился уже к вечеру. Но зато шумнее и безобразнее становился разгул на улицах села, пока рано сгустившиеся осенние сумерки не скрыли из глаз всю неприглядную наготу его.　

Утро было холодное, ясное. Иней, как прозрачная пелена, разостланная невидимою рукой, прикрывал и кровли домов, и видневшиеся луга, и горы, искрившиеся под лучами ярко взошедшего солнца мириадами светлых точек. Жизнь давно уже проснулась в селе, проявляясь в своих обыденных нуждах. По улицам всюду слышалось мычанье коров и блеянье овец, выгоняемых из дворов в поля. К скрытому спуску у реки, запертой в высоких, почти отвесных берегах, сгоняли на водопой лошадей. Женщины и девушки, вчера такие нарядные, гулявшие в цветных шёлковых платках на голове и ярких лентах, вплетённых в косы, сновали теперь по улицам босые, в одних рубахах да синих рядных юбках, сгибаясь всем корпусом под тяжёлыми вёдрами с водой, висевшими на коромыслах. Из труб валил густой дым, столбами поднимавшийся в воздухе. В раскрытые окна домов можно было видеть с улицы яркое пламя в печах и суетливые хлопоты хозяев, месивших хлебы или булки или приставлявших горшки с горячим к обеду. Просыпавшиеся рабочие сплошь и рядом совершали на улице до крайности незатейливый утренний туалет свой. Поплескав воды из берестяного или железного　ковша на руки и лицо, они утирались запросто подолом рубахи, и, напившись воды из того же ковша, усердно крестились на восток и, поклонившись по обычаю на все четыре стороны, входили в дом или присаживались, в ожидании завтрака, на завалины.　

Как близкий предвестник вновь наступающего разгула, прерванного только на несколько часов ночью, порою долетала откуда-то нескладная песня какого-нибудь ещё не смыкавшего глаз гуляки, или слышался звон колокольцев запрягаемой тройки. Проснулся и гостиный ряд, распахнув настежь двери своих гостеприимных магазинов; проснулись и кабаки, и проснулись чуть ли не ранее всех. По крайней мере степенный Кузьма Терентьич, одетый в чёрный суконный халат, опоясанный пёстрым кушаком, и в тёплый картуз, плотно надвинутый на его широкий, изрезанный морщинами лоб, давно сидел в своём «ренсковом погребе и фрухтовом магазине», как гласила вывеска, прибитая над входной дверью небольшого флигелька, пристроенного к дому его. Ренсковый погреб и фруктовый магазин Кузьмы Терентьича по обстановке своей далеко превосходил все подобные заведения в селе. Каждая мелочь в нём была до того искусно расположена, что глаз посетителя невольно останавливался на ней, и у человека, совершенно сытого, пробуждалось желание познакомиться со вкусом соблазнительно разложенных перед ним предметов. Деревянные пирамиды, симметрично расположенные за прилавком, были заставлены разноцветными и, если можно так выразиться, разнофасонными бутылками с этикетом на каждой из них. Этикеты не отличались особенным изяществом. Они были из простой писчей бумаги и, видимо, домашнего изделия, не выдавались они и красотою надписей на них, но текст этих надписей, вызывавший улыбку в прихотливом читателе, в грамотном простолюдине возбуждал эффект и страстное желание испробовать водки с таким заманчивым, особенно для приискового рабочего, названием, как, например: «Пей с горя и радости для большей сладости!» и т. п. Бутылки с иностранными винами стояли рядом на полках, расположенных в четыре яруса по стенам магазина.　

Несмотря на ранний час утра, деятельность в заведении Кузьмы Терентьича была в полном разгаре. Четыре молодца, исполнявшие в летнее время и зимой домашние работы в доме своего хозяина, а теперь превращённые в приказчиков, суетливо ныряли между пирамидами, полками и длинными лавками, на которых, как на столах, были разложены в деревянных ящиках различные лакомства и закуски. Молодцы проворно отвешивали требуемые предметы и ещё　проворнее завёртывали их в бумагу или ссыпали в полы азямов и рубах покупателей. В манере обращения молодцов с покупателями проглядывала изысканная, хотя несколько оригинальная вежливость. «Что вам прикажете, чернобровый?», «Чем угодно потешить, соколик?» — обыкновенно приветствовали они вошедших и с любезною улыбкою на губах терпеливо ожидали, пока «чернобровый» или «соколик», не совсем ещё очнувшиеся от вечернего разгула, опухшими, налившимися кровью глазами высматривали, что бы пришлось им по душе из разложенных перед ними сокровищ. Впрочем, каждый почти посетитель, войдя в магазин и поздоровавшись с Кузьмой Терентьичем и молодцами, с минуту стоял неподвижно, оглядывая пирамиды и лавки с разложенными на них лакомствами и закусками. Многие, не ограничиваясь обозрением, брали в руки какую-нибудь ягоду, засахаренную апельсиновую корку или что-нибудь подобное и, широко улыбнувшись, обводили присутствующих добродушно-весёлым взглядом. «Эко, брат, сколь тут услады-то для брюха, а-а?..» — невольно восклицали при этом иные из них.　

— А што это, к примеру спросить, за вещь такая, Кузьма Терентьич? — спросил один из таких посетителей, взяв в руку плитку красной пастилы и показав ему, осторожно придерживая её двумя пальцами.　

— Пастила! — ответил тот, искоса взглянув на неё.　

— Фрухта, аль так баловство какое, а?..　

— Фрухтой зовётся, братец, такая вещь, што растёт; к примеру взять, ягода аль плод, лимон теперича если взять иль померанец; а энто, нешто не видишь, произведение рук… Пастила! — с достоинством пояснил Кузьма Терентьич покупателю, плохо знакомому с подобными предметами.　

— Э! Чай, поди, аглецкая вещь-то, а?.. — снова спросил тот, оглядывая плитку пастилы к свету.　

— Загранишная. Мы иного товара не держим, окромя как высших сортов из-за границы, — горделиво заметил Кузьма Терентьич.　

— Шту-у-ука!.. Хе!.. Глянь-ко, Дмитрий Егорыч, — произнёс рабочий, повёртывая пастилу перед носом седенького, сгорбленного старичка, который тоже, улыбнувшись, осмотрел её своими подслеповатыми глазами и, чмокнув губами, покачал головой.　

— Хе… скусная поди, а-а? — спросил тот, снова обратившись к Кузьме Терентьичу.　

— Отведай.　

— А што энтот брусок-то стоит, ежели на деньги класть?　

— Энтот товар, друг, по фунтам отпущаем, не иначе.　

— А-а-а!.. Ну, оно известно, аглецкая вещь, — согласился рабочий. — Сколько же полешков в фунт-то пойдёт, а-а?　

— Ужо свесим! Варсоноф! — крикнул Кузьма Терентьич одному из молодцов. — Отвесь-ко пастилы фунт молодцу-то.　

— Сто-ой… — крикнул покупатель. — Ты наперво скажи мне, сколько слупишь-то?　

— Рупь двадцать копеек за фунт продаём..　

— Цена-а-а!.. Гляди-ко, смотреть не на што, а рубь двадцать копеек, а? Ну, энто, брат, цена-а-а! Слышь, Митрий Егорыч, рубь двадцать копеек,