Избранное - Николай Иванович Наумов

— Ну, так как бишь, тебя звать-то, Езоп, што ль? — умышленно коверкая имя его, насмешливо спросил Кузьма Терентьич.　

— Обмолвились, сударь: Изот.　

— Ишь ведь какими кличками по Расеи-то крестят вас!.. С утра-то, не обмоловши ещё языка, не сразу и вывернешь его… Изот! Ну и имя!.. Так как же это, Изот, Иван-то Артёмыч по струнке перед тобой ходил, обсказывай… Ужо свижусь с ним, так всё ж хоть посмеяться будет чему.　

— Уж ради вашего удовольствия, извольте.　

— Ну, ну, ври, да поскладней, смотри.　

— Ври-и-и?.. Нет, уж вы, Кузьма Терентьич, насчёт нашего-то слова будьте благонадёжны… Зря-то мы не любим его с колка спущать! — сверкнув глазами, произнёс Изот. — А про Ивана Артёмыча мы так речь поведём, што по нашей тайге на каждого туза свой козырь найдётся. Верно ли-с?　

— Пожалуй што, — согласился Кузьма Терентьич.　

— Очень Иван Артёмыч лют ндравом, в ину пору цепную собаку превосходит свирепством, а перед нами, не похваляючись скажу, сробели, и не токмо штоб на рожне, а на простом сучке мы окрутили их, да-а-а-с!..　

— Ну… ну, поверим на сей день, хошь и сумнительно што-то, штоб Иван Артёмыча кто-нибудь окрутил! — покачав головой, ответил Кузьма Терентьич.　

— И не верёвкой, а ниточкой!.. — улыбаясь, прервал его Изот. — Дело это, точно, было большой смелости… Вы полюбопытствуйте ужо, спросите, как приедут они: «Каково, мол, здоровье Палагеи Мироновны?..».　

— Какой Палагеи Мироновны?　

— Крали, для коей сыр-бор рубили, а в карман к нам щепки прилетели! И если бы теперича только воздержность наша, то мы даже при больших бы средствах могли быть от харчей Ивана Артёмыча. Ну, не умели прифортунить судьбы, — разведя руками, произнёс Изот. — А очень бы могли оправиться на ихнем иждивении, не похваляючись скажу вам.　

— Не плети околесицы-то, а скажи наперво толком мне: кто энта Палагея-то?.. — прервал его Кузьма Терентьич.　

— Мироновна-с, а по фамилии Одерина.　

— При чём она в эфтом твоём разговоре?..　

— Наживкой для фортуны… их супруга была, вот при чём-с! Двое зайчиков, извольте видеть, на одной зацепке сидели, а третий стойки рубил… хе-е!.. Ка-амедь эго была, если посказать! В половине мая прибыл, извольте видеть, на энтот промысел, где мы маялись грешным делом, рабочий Максим Одерин; звали-то его боле Фып[25], потому как, бывало, подопьёт он, а это случалось с ним вчастую, так первым делом уткнёт голову в колени и ну песню выть, и столь-то жалостную, што ни дать ни взять фып в кочку дует. Хорошо-с!.. На прииск-то он пришёл с энтой самой Палагеей Мироновной… Баба была… а-ах ты, провал её возьми!.. Белая, румяная… по всем статьям разобрать если… фи-и-гура!.. Н-ну, глядим, не прошло и недели времени, управляющий Матвей Петрович, как человек, стало быть, одинокого характера, присуседил её в стряпухи к себе. Ладно!.. Немного опосля того соображаем — и Фып в гору пошёл, зафортунило. Што, мол, за притча?.. Спервоначалу-то он на обчей работе был, а тут его в конюха произвели, а там, и месяцу нет, подряд ему представили, стойки для орт рубить.　

— Это Максимке-то? — прервал Дергач, сидевший на прилавке, сдвинув шляпу на затылок и распустив по полу полы своего тонкого халата.　

— Максимке-то!.. — ответил Изот, не глядя на него. — По любопытству своего ндрава, — продолжал он, — я тем временем и порасспроси кое-кого: кто, мол, касательно Фыпа делом орудует? Сообча, говорят: и Иван Артёмыч, и управляющий… Э-э, думаю. По нашему соображению выходит, што два гуся в одной луже полощутся… Ну, говорю себе, не моргай, Изот, по сторонам, а гляди прямо… Рабочие и то, и сё городят промеж себя; кто из них над Фыпом смеётся, а кто и прислуживаться стал, под начал к нему в артель полез, а я молчу…　

— Ха-а, молчишь-таки!.. — прервал Дергач.　

— Молчу!.. Сметану-то, думаю, с краёв горшка починают снимать, а не посерёдке. Мо-о-олчу!.. — протянул он, тряхнув головой. — Хорошо!.. Скоро теперича сказка сказывается, да не скоро ведь только дело делается, и стал я в оно время примечать, што пока управляющий Матвей Петрович на промысле, так Иван Артёмыч и глазом не ведёт на Палагею Мироновну, и даже кажет вид, што она ему очень супротивна; а только управляющий отвернулся куды в отъезд, так и пошло у него с Палагеей Мироновной хи-хи-хи да хи-хи-хи!.. И платочки это аленькие ихнего подарка завелись у неё, и колечки, и серёжечки, и на-а поди, — совсем расфуфырь-павой баба глядеть начала. А-а! думаю… Стой же, Иван Артёмыч!.. Лакома наживка, да востёр крючок, заце-е-епишься!..　

— А сам всё молчишь, а? — спросил Дергач.　

— Гляжу: примают без слова и управляющий, и Иван Артёмыч, а стойки ниже положенья: не токмо штоб восьми вершков, а в иной и на пятом просчитаешься. Ну, и накатали они, сердешные, эких-то стоек не одну тысячу… Перекрестись, говорю, Изот, и за дело. Теперича и твой черёд подошёл на фортуну самолов[26] закидывать. Стал и я с исподтиха сначала промеж рабочих словечки ронять, што так и　так, мол, с этими стойками кто-нибудь из нас, мол, жизни решится: быть, мол, обвалу в орте[27] неминучему. Не эким стойкам сотни тысяч пудов турфу сдержать, коли иная, говорю, и на корню-то уж подгнила. Словцо за словцом, што капелька за капелькой — и камень подточит, не токмо што разум у мужика. Сначала-то, как водится, стали затылки почёсывать, а опосля того и разговоры повели, и надумали обчим разумом, штоб шёл я к управляющему доложить, — убирал бы он эти стойки, коль добра себе хочет; а то, мол, и до горного исправника дойдём, и работу зашабашим! А мне только энтого и надоть было!.. Не медля нимало, пошёл я это наперво водицы испил, помылся да, благословясь на восток, и шагни к Ивану Артёмычу. Встретились честь честью, обхождение знаем, не впервой с благородными людьми речь вести… Так и так, говорю, ваше степенство, явите божескую милость, не прикажите гинуть, прикажите жить. Стойки-то, мол, што супруг Палагеи Мироновны, Максим Фёдорыч, поставлять изволят, неблагонадёжны… «В чём, говорит, оная их неблагонадёжность?» — А сам это так и палит, так и палит меня глазами-то. Вижу, гроза собирается, — бо-о-одрюсь!.. Ну и обсказываю, как то ись по нашему бы разуму надлежащей меры и крепости следовало быть. «Ты