Избранное - Николай Иванович Наумов

— Это он-то спрашивает, Артёмыч-то? — прервал Дергач.　

— Он!.. Чернорабочий, говорю, Изот, по пашпорту Неплюев… «Твоё ли, говорит, это дело ходить да указывать нам. Да как ты насмелился, а?» Смелости, говорю, этой, Иван Артёмыч, в нас весьма достаточно!.. — отвечаю ему… Ка-а-ак я ему, значит, это словцо выворотил, — думал, и земля встрепенётся. И-и-и пошёл мой Иван Артёмыч заливаться, што соловушко по весне! П-е-ел, пел, а я стою перед ним, што свеча теплюсь… Дал ему, это, время с сердца-то своего пену снять, да и говорю: на всё, мол, власть-воля ваша, Иван Артёмыч, вы, мол, теперича господа, а мы подисподки; только во всяком случае, говорю, невзирая на это, извольте доложить их　милости управляющему, штоб супруг Палагеи Мироновны энти стойки убрал, а поставил бы мерные, по положению, а то, говорю, ради прохлады их супруги мы своей жисти покладать не намерены… А коли, говорю, вы не доложите, так мы и самолично объясним, по каким кустикам голубки в их отсутствии гнёздышки вьют!..　

— А-ах-ха-ха?!! — залился Дергач, стукнув пустым стаканом о прилавок. — Н-ну, Изо-о-отка! А-ах, ты, братец мой, а?.. Так и сказал?!　

— Вымолвил, как сейчас вот перед вами…　

— Ку-у-узьма, это ли не парень, а?　

— Чего ж он тебе на энто слово твоё ответил?.. — спросил Кузьма Терентьич, видимо заинтересованный рассказом Изота.　

— Опешил… А потом уж, спустя того время, и спрашивает: «Какие, говорит, голубки?».　

— Сузопёрые, говорю, Иван Артёмыч! — Да недолго думая, вижу, што оробел он, и махни: э-эх, мол, млад ты, паренёк, жиру-то на вольных хлебах боле ума нагулял! Да ведь я, говорю, теперича, коли тебе тысяшное место твоё дорого, какую хошь из тебя верёвку совью; знаешь это, а? Коли ты послушаешь моего путного совета, усчастливишь, говорю, меня, — смолчу, а нет, так сейчас пойду к управляющему да обскажу, как ты без него с Палагеей-то по кустам порхаешь и за энто не глядючи примаешь стойки, от коих рабочий человек может жизти решиться, а? Хошь, говорю?..　

— Л-ло-о-овко! — протянул Дергач.　

— Л-ло-о-вко!.. — таким же тоном, как и он, заметил Изот. — Даже сам опосля того сдивился отчаянности энтой в себе. Н-ну, вывезло! — сверкнув глазами, произнёс он. — Оробел-то он крепко. Словно ведь обухом его по лбу-то шаркнуло, то ись не пикнул, рот-то это разеват, а духу-то нет!.. И-и… пошла мне с энтой поры жизть самая разлюбезная, — неожиданно заключил он самым певучим голосом. — Не однова даже с Палагеей Мироновной чай у Ивана Артёмыча вместе кушали, да-а! Мало того, што он мне сто рублёв без слова выкатил, — молчи только, — а в матерьяльные допущал, да не пожелал я, — скромно заметил Изот.　

— О-о, што ж так? — спросил Кузьма Терентьич. — Матерьяльным-то жи-изть: и работы почесть нет, и доходы кругом…　

— Прохлада бы, чего говорить, да ндраву нашему не соответствует. Рабочие-то это диву дались, глядя на моё житьё, и всё пытали: каким это словом я сократил Ивана Артёмыча? Ну как им обскажешь истинную суть? Ответствовал одно, што у меня-де корешок этакой имеется от неболтай-травы,　при коем змей не жалит, бешена собака не кусает и злой человек стережётся. Верили! Ей-богу!.. — Вот ведь сиволапы какие, и всё допрашивали: покажь да покажь его.　

— Однако ты паренё-ё-ёк, погляжу, коли не зря языком-то мелешь! — произнёс Кузьма Терентьич, измерив его своим пронизывающим взглядом. — Тебя, поди, чай, на каждом промысле в три полуды лудят, а? — с иронией спросил он. — Должно, тебе и острог-то не в диковинку.　

— Острог-то? — тряхнув головой, спросил Изот, и по лицу его пробежала при этом слове одна из тех улыбок, которые невольно заставляли сторониться каждого от этой надломленной печальной жизнью натуры. — Острог-то! — снова повторил он. — А на мой глупый разум, Кузьма Терентьич, по Расеи милей энтого заведения и места нет. Слыхал ли?..　

— Впе-ервой, брат, слышу…　

— Нет! — повторил Изот. — Даром што стены у него высоки, а выходны двери узки. — Нет!.. Если теперича разобрать, так энти заведения на то и строют, штоб наш брат мужик шлифовался в них да всякую изнанку постигал. Я вот на родимой-то грядке с одного только боку подрумянился, а в остроге-то меня и с другого подпекли, — с иронией произнёс он. — Кто меня теперича раскусит, так тот дважды облизнётся да почмокает, да-а-а-с! — сверкая глазами, насмешливо говорил он. — Нет, если б начальство-то знало, какие по острогам ягодки-то спеют да по Сибири семечки разносят, так давно бы ужаснулось…　

— Чего ж бы, к примеру? — спросил Кузьма Терентьич.　

— Чего? — прищурив глаза и насмешливо посмотрев на него, переспросил Изот. — А это вот когда я в Нижнем содержался по дороге в Сибирь, — навигации, стало быть, выжидали, — начал он после непродолжительной паузы, — так в остроге-то промеж нас сидел один молодец с Дону. И штой-то за голова была! — На ладони воду кипятил да не шпарился, ей-богу! Так он это не однова говаривал: «Ну, говорит, братцы, у Расеи голова за Уралом горой, у Терека ноги, грудь с подоплёкой по Волге легли, по Дону да по Днепру ручки протянулись; а посередь, говорит, одно только пузо лежит, и коли быть, говорит, непогоде когды, так жди её с востока… и постигай, к чему вот эти слова старыми людьми сказаны…».　

— Изотка!.. — восторженно крикнул Дергач, вскакивая с прилавка. — А-ах ты, братец мой, а-а! Кузьма, ну не гусля ли это? Пей, штоб тебя закачало! — кричал он, наливая нетвёрдою рукою стаканы и расплёскивая вино по прилавку.　

— А ты повоздержней лей… Што даром-то плещешь его? — заметил ему Кузьма Терентьич.　

— Заплачу; не то денег нет, а?　

— Знам, што заплатишь, — не дарено; да всё ж подтирать, поди, надоть! — сухо ответил Кузьма Терентьич. — Варсоноф, подь-ко сюда, оботри чем ни на есть! — крикнул он.　

Варсоноф, заворотив полу тикового халата, поверх которого повязан был белый фартук весьма сомнительной чистоты, проворно вытер прилавок и, выжав её в углу, заткнул для просушки за пояс.　

— Острог, Кузьма Терентьич, вот какой статьи заведение, — снова начал Изот, выпив налитый ему Дергачом стакан, — входишь-то в него, так ровно и самого себя боишься, перед всем-то тебя оторопь берёт… Только хнычешь да кланяшься. А как понатрёшься там среди умных-то людей, понаслушаешься их речей да присказок, спознаешь все законы, почему и как всё на свете деется… и… боже мой, отколь