Избранное - Николай Иванович Наумов

На окраине Т…я, около глубокого и длинного оврага, через который перекинут был небольшой мостик, далеко в стороне от других строений стоял одноэтажный дом, заново обшитый тёсом. Окна его выходили в поле; обширный двор был обнесён досчатым забором. Правая половина двора была закрыта навесом из тонких тесниц и соломы, придавленной жердями. Под навесом хранились красивые тележки, дубовые колёса которых были окованы железом, повозки с рогожными кузовами, глухие зимние кибитки, обтянутые рогожей и кошмой. Столбы, на которых держался навес, были сплошь увешаны конскими сбруями. За двором, примыкая одной стороной к оврагу, тянулся обширный скотный двор, или «стайка», как говорят крестьяне, в которую загонялось на ночь около десятка лошадей, на случай требования земских подвод. Дом этот принадлежал содержателю земской гоньбы Юрию Петровичу Плешкову.　

На рундуке крылечка, пристроенного к дому со двора и обнесённого точёными перилами, над которыми на четырёх резных столбиках держался досчатый навес, по ступенькам и на завалине, обносившей дом, сидело несколько человек рабочих, только что кончивших обед. Одни из них курили из небольших трубок с гибкими волосяными чубуками, поплёвывая на стороны, другие, поднимая с полу соломинку или прутик, ковыряли ими в зубах; кто потягивался, растянувшись на завалине во весь свой богатырский рост. В это время на крыльцо вышла из дома высокая, красивая женщина со жбаном в руках. При появлении её рабочие, сидевшие на рундуке и по ступенькам, теснее сдвинулись между собой, уступая ей дорогу. По возвращении её из погребицы жбан, наполненный густым пенистым квасом, стал медленно переходить от рабочего к рабочему.　

— Квасо-о-ок! — говорил почти каждый из них, отирая ладонью густую пену с усов. — И штой-то за мастерица ты, Дарьюшка, на все руки!..　

— Не ахти какая мудрость сварить-то, было б из чего! — отзывалась каждый раз Дарьюшка на похвалы её искусству варить квас.　

— Уж надоть бы, братцы, бабе-то женишка подыскать, пра-аво… Чай, наскучалась во вдовьем-то житье, а?　

— Чего и говорить!.. Не замужем ли веселье-то? — спросила она.　

— Всё ж какой ни есть, да муж; о-охрана, дому глава…　

— Дивья-я, чего и говорить!.. За иной головой-то из вашего брата только и работы, што с зари до зари ходи да доглядывай, где бы не ткнулся глазом на сук… О-охрана!..　

— Дарьюшка! — крикнул Изот, сидевший на верхней ступеньке, подложив одну ногу под себя, а другую спустив за перила.　

— Чего, касатик? — отозвалась та.　

— Экой молодец, как я, люб тебе аль нет?　

— Испей-ка квасу лучче, свеженькой! — вскинув на него своими большими синими глазами, насмешливо ответила Дарья.　

— А-ах, ха-ха-а! Што, Изотка, съел? — крикнул, закатываясь весёлым смехом, Дергач. — Не крута гора, видать, да ёмка, а? Смаху-то не взлезешь…　

— Не замайте-ко, молодцы, бабу-то! — крикнул, выглянув в окно, старик Плешков, доводившийся свёкром Дарье, бывшей за умершим сыном его. — Неси-ко исшо квасу-то, ведь здеся ждут! — строго сказал он ей. — Чем бы вот месить по двору-то взад да вперёд со жбаном, взяла бы налила в ведро квасу-то да поставила в сенцы… а то толчёшься, прости господи, как ступа! — ворчал он, запирая окно.　

— Старик-то! — произнёс Изот, мигнув рабочим, когда Дарья, по лицу которой разлился яркий румянец, поспешно пошла в дом. — Юрий Петрович, а Юрий Петрович? — крикнул Изот.　

— О-о! — отозвался тот, отворяя оконце.　

— Чего кости-то в избе паришь? Выходи, сказку скажу.　

— Слы-ыхивали! — ответил старик, захлопнув окно.　

— Ту-угой же старик, э-э! — говорил Изот, тряхнув головой. — Покойный сын-то, сказывают, от него более и загуливал, и в землю ушёл. Как ржа, говорят, ел он покойника-то с утра и до ночи. У него ведь, гляди, братцы, все по одной половице в доме-то ходят, пра-аво. Вторительный Кузьма Терентьич, только будто в кармане-то пожиже.　

— На-абьёт исшо! — отозвались слушатели.　

— Набьё-ё-ёт! — протянул один из рабочих, пожилой человек с кроткими, добродушными чертами лица. — Теперича ведь гляди, какой он ирод, братцы… Афоньку-то, слышь, и обедать не садит, из избы-то в баню выжил… То ись кошмы-то не дал ему подостлать под себя: духом-то своим, говорит, провоняешь её. Так на соломе и валяется теперь, а спервоначалу-то, поколь деньги у того были, уха-а-аживал…　

— Какой это Афонька? — спросил Дергач.　

— Рабочий один тут, с компанейских промыслов, сказывают. С промыслов-то исшо кое-как он вышел, а теперича вот уж другая неделя идёт, совсем, почесть, обезножел, — вот какое дело-то.　

— Здесь он, говоришь? У эфтого хозяина? — спросил Изот.　

— Здеся; в бане уж который день лежит.　

— Сходим, братцы, к мужику-то, — отозвался Изот. — Веди-ко, сказал он, обратившись к рабочему и вставая с крыльца. — Ну-ну, на-ародец! — произнёс он, идя к бане, низенькой покосившейся избёнке, стоявшей в поле, у самого оврага, саженях в десяти от скотного двора.　

Рабочие, лениво поднимаясь с крылечка и завалины, гуськом, один за одним шли неторопливыми шагами за Изотом. Отворив низенькую покосившуюся дверь, Изот с трудом пролез в баню, в которую едва проникал свет через узенькое оконце. В углу бани, на низеньком, узком полке, настланном на каменья, на потнике, разостланном поверх соломы, лежал человек, лет сорока на вид, покрывшись худеньким полушубком. Ноги его были обуты в кошомные валенки, в головах вместо подушки лежал холщовый мешок. Всклоченные, слипшиеся от поту волосы прядями падали на исхудалое лицо его, обросшее длинной бородой. Услышав скрип двери, он открыл глаза и, увидев Изота, с трудом приподнялся на локтях и сел.　

— Помогай Бог! — произнёс Изот, пристально вглядываясь в больного в полумраке, наполнявшем баню, который казался ещё более сильным от чёрных, закоптевших стен её. — Болен, сказывают? — спросил он, присаживаясь на лавочку.　

— Вот уж с неделю, никак, время изняли ноженьки, што и приступить не могу! — кряхтя, сказал Афанасий расслабленным, прерываемым одышкою голосом.　

— Ты кто будешь, милостивец? — спросил он.　

— Рабочий.　

— Рабочий же, — повторил он. — С чьих же промыслов?　

— С акшауловских.　

— А-а… Давно вышедши-то?　

— Уж третий день, никак, крутимся здесь.　

— А-а… Я-то уж боле двух недель зажился. Немочь-то настигла, што ты будешь делать-то с ней, — пожаловался он.　

Дверь в баню снова отворилась, и рабочие один за другим пролезли в неё. Одни из них крестились, более