Избранное - Николай Иванович Наумов

— Нет. Никак с месяц исшо жил! Перед смертью-то, когды уж, значит, худо ему стало, и изними меня, други, тоска… Такая-то, говорю, болезнь засосала, што жизни стал не рад. Пошёл это однова в лазарет, где лежал он, и говорю: «Ну, Данило, хошь — выдавай меня головой, не хошь — как хошь, твоя власть-воля, а только нету моей силы терпеть, видя твою муку… Каюсь, прости меня, окаянного, што загубил тебя: моё энто дело!..». Што ж ведь, братцы, горючими облился мой Данилушка, да и говорит: «Вы-то, говорит, други, простите меня, окаянного, што, видя, говорит, ваше утягчение, ради алчности принял на душу грех и продал вас, как Иуда…». Так меня, други, слеза прошибла в те поры, не таюсь, а отроду, слышь, не плакал…　

— И не доказал?　

— Так и унёс, сердешный, моё слово в могилу! — вздохнув, закончил Дергач. — И жалко мне, братцы, было его, судите!.. Уж лучше б ему бока встряхнуть, право… Энто и ноне в ину пору вспомню, так даже ужасть заберёт. Уж это я завсегда свечу Миколе-угоднику ставлю по помин души его… Ну, никто, как сам он, причина. Украдь, — нет тебе греха, ей-богу. И нашего ведь брата не балуют, дочиста обирают на каждом, почесть, шагу; но продать своего брата, надеть на него вот такую участь — энто, милые, последнее дело. Энтакой человек хуже душегубца, хуже невесть чего.　

— Ху-уже!.. Энтаких учить надоть и жалеть нечего! — пронеслось среди слушателей.　

— Учи-ить!.. И другому штоб неповадно было, — произнёс Дергач. — Ну, я б вот вашего докащика, — обратился он к Афанасию, — тоже на спирту бы поджа-а-арил, уж так бы он не ушёл от меня. Уж, может, я и каялся бы опосля, а уж его бы　поучил. Что ж ты, скорбная голова твоя… как о себе-то полагаешь теперь? — спросил он Афанасия после минутного молчания. — Деньги-то есть у тебя, а?　

— Деньги! Да што, милый, рубля-то три никак осталось, — ответил он, шаря рукою за рубахой. — С прииска-то исшо кое-как вышел, а дале-то не мог уж идти, подводу взял. Здесь теперича прохарчился. Велики ли деньги двадцать семь рублёв, — посуди, — сказал он.　

— Горе, парень! — вздохнув, произнёс Дергач.　

— Как не горе… С полка ног-то спустить не могу, во как убился!.. Полагаю исшо, что Господь пристанет, может, и отлежусь, дойду как ни на есть.　

— Ну-ка, братцы, — заворотив полу своей рубахи вроде кисета, произнёс Изот, поднявшись с кадушки, на которой всё время сидел в какой-то грустной задумчивости, — сгребай Христову копну… Клади рубь, клади денежку, у Бога всё зачтётся! — говорил он, обходя рабочих.　

Молча вынимали рабочие из карманов деньги и клали их в этот импровизированный кисет. Иные снимали сапоги и, разматывая онучи, доставали из них ассигнации, другой вынимал кредитки из загашника у портов.　

Всё время, пока шёл сбор, Афанасий, неподвижно сидя на полке, крестился и плакал. «Дай вам, Господи, братцы, да пошли вам, Творец небесный!» — шептал он. Молча подал ему Изот довольно толстую пачку денег и, глубоко вздохнув, сел около Дергача, обхватив свою голову руками. Рабочие также молчали, понурив глаза в землю…　

Утром, чуть свет, старик Плешков заложил в телегу пару лошадей и, набросав в неё сена, разостлал на нём потник. Двое рабочих под руки вывели из избы Афанасия, на котором надета была новая шуба, и усадили его в телегу. Когда всё было готово, Афанасий снял шапку, перекрестился и поклонился на все стороны провожавшим его рабочим.　

— Пошли вам, Господи, здоровья, братцы, и всякого талану… да подай вам, Господи, за ваше неоставленье! — говорил он, утирая катившиеся по щекам слёзы.　

— Ну, прощай… подь с Богом… Трогай! — крикнул Дергач и махнул рукой. Телега тронулась, и рабочие, кучей выйдя за ворота, долго глядели ей вслед и долго видели они, как Афанасий осенял свою наболевшую грудь широкими крестами.　

В тесной избе, вдоль тесовых стен которой шли широкие лавки, в переднем углу, около стола, сидело человек пять рабочих, по-видимому, только что кончивших обед. На столе, накрытом грубою синею скатертью, стоял деревянный засаленный лоток с остатками мелко искрошенного мяса,　и валялись куски хлеба и крошки. Пожилая женщина, одетая в светлое ситцевое платье, в тёмной шёлковой косынке на голове, хлопотливо собирала со стола деревянные ложки и тарелки, сгребала в большую сельницу, наполненную засохшими кусками и корками хлеба, оставшиеся на столе хлебные крошки и, сняв со стола скатерть, отряхнула её и повесила у притолоки печи для просушки. Несмотря на то, что окна в избе, выходившие в огород, обнесённый плетнём, были раскрыты настежь, в избе было нестерпимо душно от жары натопленной печи. Стены и потолок были густо усеяны мухами, рои которых с жужжанием носились по избе, облепляя висевшую в переднем углу икону и лубочные портреты генералов, которыми были увешаны стены. Разобрать черты этих почтенных воинов было очень трудно — до того они были засижены мухами, и, судя по скопившимся на них остаткам от мух, можно было заключить, что портреты были давно приобретены хозяином этой избы, Марком Антоновичем Лубновым.　

Марк Антоныч, одетый в пёструю ситцевую рубаху, ворот которой был расстёгнут, стоял у печи, опершись левой рукой о притолоку. Он только что возвратился домой и выпряг тройку из кованой тележки, на которой катались по селу рабочие из партии, недавно вышедшей с приисков. По наблюдению жены его, Степаниды Ивановны, он был не в духе: ноздри его широко раздувались, что обыкновенно делалось с ним тогда только, когда он находился в раздражённом состоянии, а углы губ судорожно подёргивались, особенно во время разговора. Марк Антоныч уже несколько дней ходил, как говорится, сам не свой. Оно и было отчего: приставшие к нему на квартиру рабочие, как он заметил, давно прожились. Это легко было заключить из того, что они по целым дням просиживали в избе или спали, или выходили и усаживались на завалинку около дома, забавляясь невинною игрою в чёт и нечет. В другое время Марк Антоныч не только не сокрушался бы от того, что судьба послала ему скромных жителей, а, пожалуй, даже радовался бы. Но, видя, что рабочие из вновь прибывающих партий далеко богаче и тароватее на подарки и расплату, видя, что соседи его, пользуясь широким разгулом их, загребали деньги, как говорится, обеими руками, Марк Антоныч проникся завистью к этим счастливцам и