Избранное - Николай Иванович Наумов

злобою на своих скромных жильцов, которые, занимая у него квартиру, лишали его возможности иметь других, более выгодных квартирантов. Он несколько раз уже намекал своим жильцам, что им пора бы и по домам идти. Не дале, как вчера ещё, он не выдержал и резко заявил им, что от этакой шушеры, как они, хозяевам не доход, а убыток. Но каждый раз недогадливые жильцы или отмалчивались, или отшучивались от его выходок в не менее резкой форме.　

Степанида Ивановна вполне разделяла мнение своего супруга, что коли они будут держать таких жильцов, от которых никогда ничем не поживёшься, так они и век свой изживут в этой избе, тогда как другие на их глазах будут обстраиваться, набивать карманы да посмеиваться над их простотой. С женской находчивостью она прибегла к иной системе выживания «неразгульной шушеры». Ещё несколько дней тому назад ухаживавшая за гостями с любезною предупредительностью, она вдруг, как говорится, «надула губы»: по целым дням не говорила с ними ни слова, и жильцы, имевшие до этого за обедом и ужином свежую свинину, жареных гусей и сычуги, начинённые салом и гречневою кашей, другой или третий день уже кушали пустые щи, чуть-чуть подбелённые сметаной, остатки говядины от старого варева да снятое молоко.　

Убрав со стола, Степанида Ивановна присела на лавку против печки и, подперши щёку левой рукой, тоскливо посматривала в окно на гряды из-под выкопанного картофеля и на поблёкшую мякину гороха, забыв по рассеянности принести квасу, хотя жильцы уже несколько раз напоминали ей о нём.　

— Што ж разгуляться не идёте, господа? — спросил Марк Антоныч, придавая своему голосу по возможности мягкое выражение. — Погодка хорошая; поглядели бы, по крайности, как добрые люди прохлаждаются, коли самим-то уж не на што, — язвительно заметил он. — Вот сорок семой год на свете живу, а экой гульбы, как нонешние рабочие развернулись, не вида-ал!.. И щедры же…　

— Щедры? — переспросил, сплюнув на сторону, один из рабочих, пожилой человек с широким шрамом, пересекавшим правую щёку.　

— Ще-е-едры!.. Много ли катал их? Поди, часу не будет, а десять рублёв, братец, выдали, а вином так хошь захлебнись, ей-богу! Гляди-ко, какой мне кушак подарили да рукавицы! — говорил он, снимая с полатей и показывая слушателям алый шёлковый кушак и чёрные замшевые перчатки.　

— Вон как добрые-то люди жертвуют! — произнесла как бы про себя Степанида Ивановна, продолжая осматривать огородные гряды.　

— Эким и служить-то, говорю, сердце лежит! — произнёс и Марк Антоныч, принимая обратно кушак и перчатки, когда рабочие осмотрели их, а иные даже примеряли перчатки на свои руки.　

— Уж эким жильцам не плеснул бы, брат, пустых щей в чашку, не-е-ет! — с иронией протянул пожилой рабочий, длинная волнистая борода которого могла бы служить образцом для художника при воспроизведении какого-нибудь библейского патриарха. — Экие жильцы — не то што мы, грешные: чего ни дай, всё жуём, хотя те же денежки платим.　

— Немного мы ещё видели, Матвей Фёдорович, какими деньгами карманы-то твои удручены! — ответил ему Марк Антоныч.　

— До время-то и глядеть на них не приводится, а то ещё, не ровён час, так на них зазришься, што и волос вспыхнет, а он у тебя и то уж чуть не полымем горит! — с иронией ответил Матвей Фёдорыч, намекая на рыжий цвет волос на голове и бороде Марка Антоныча.　

— Э-эх, Марк, дал ты маху! — прервал Матвея Фёдоровича сравнительно ещё молодой, красивый рабочий, плутоватые серые глаза которого никак не могли сосредоточиться на одном предмете, а поминутно бегали по сторонам, точно на проволоке.　

— Дал, милый, и сам теперь вижу!..　

— Промахнулся, и я скажу. Это коли бы ежели я фатеру держал да не приголубил бы к себе жильца, у коего не токмо карманы, душу хоть вывороти, так он не услышит, так не я бы, — лопнул! Это жить в эком притоманном месте, как ваше село, около нашего брата — всесветных работников, да жаться в избе, как твоя, где коли ноги протянешь, так голова увязнет, а голову выкрутишь, так ноге места не найдёшь… провалился б! На людей-то бы со стыда не глядел, ей-богу! — заключил он, махнув рукой.　

— Немало смеются над простотой-то нашей, Иван Пармёныч! — отозвалась Степанида Ивановна, по-прежнему оглядывая поблёкшую мякину гороха на грядах. — День-то деньской настанет — голова кругом пойдёт: того напеки да другого нажарь, а благодарности, видно, не жди!　

— Захотела ты, Степанида Ивановна, от оголтелых, как мы, доброе слово услышать! — смеясь, ответил ей Иван Пармёныч. — Да я бы на вашем месте давно эких жильцов без богородской травы из избы выкурил[33].　

— Доводится, милый!.. Спасибо, што указал, — заметил Марк Антоныч.　

— А штоб не срамиться, я и рассчитываться бы с ними не стал, ей-богу.　

— А-а! Гляди-ко, богач какой. На сколько бы у тебя ни напили, ни заели, а ты бы только поклонился им вслед; благодарим-де покорно, што не обошли моей избы, а? — со злою улыбкой спросил Марк Антоныч.　

— И кланяться бы не стал, а напросто дверь бы запер за ними, и всё тут… Это штоб с шушерой мараться, расчёту от неё ждать, когда я, может, сотенного жильца из рук упущаю, а-а? И ни в жисть! Анбицией бы одной не попустился, ей-богу! — с серьёзным воодушевлением говорил Иван Пармёныч, хотя насмешливые глаза его так и ныряли от одного собеседника к другому. — Ты вот спроси хошь у дяди Матвея, как мы в запрошлом году на фатере у Максима Болдырева стояли и так же вот зажились, как и у тебя теперь: поджидали доверенного с Б…х промыслов… Избёночка-то у него тесная, сам знаешь, какая. А к нему и навернись в ту пору жилец-то во-от какой туз, карман-то в три обхвата, да и то исшо надставка требовалась. Ну, Максимка-то и говорит нам: подьте-ко, говорит, с богом, молодцы, не тесните избы-то; чего, говорит, и взять-то с вас! Во-от так хозяин!.. Мы так и ушли по его слову без расчёту, а его опосля как господь усчастливил-то, а? Молодца-то он этого, никак, сотен на пять нагрел… Слышал?　

— Слышу!　

— Вот как Господь платит тому, кто за малым-то не гонится, а норовит где побольше сорвать. А то што мы! Какие жильцы! Велики ли наши достатки? Ни мы разгулять, ни мы гостей привести, от коих бы на харчи