Избранное - Николай Иванович Наумов

— Слушаю я тебя, Иван Пармёныч, да ума набираюсь, — произнёс побледневший Марк Антоныч, губы которого судорожно кривились при последних насмешливых словах Ивана Пармёныча. — И то, говорю, за добра-ума уходите-ко вы от меня с богом… только напредь разочтитесь.　

— Ма-арк Антоныч! — укоризненно ответил Иван. — Неуж ты срамоту экую на себя примешь, — станешь рассчитываться с нами, а?　

— Приму, сизый! Не из тех, што даром поят, кормят вашего брата.　

— Примали уж срамоты-то! — вступилась и Степанида Ивановна. — Чего срамней как, опомнясь, Матвей-то Фёдорыч ввалил в избу весь-то в добре… тьфу ты, прости господи, и вымолвить-то тошно! — произнесла она, сплюнув. — Почесть, до полночи ходила за ним, подтирала да подмывала.　

— Отблагодарствовали, кажись бы, немало за энтот случай, Степанида Ивановна, — конфузливо отозвался Матвей Фёдорыч, тряхнув своей волнистой бородой.　

— Чем это отблагодарствовал, ну-ка? — спросила она, вскочив со скамьи, как ужаленная.　

— Плат-то, помнится, што подарил тебе, рубль семь гривен заплачен: де-е-еньги…　

— Пла-а-ат! — презрительно протянула она. — Да знатьё бы, так я и близко-то вас к воротам дома не подпустила, не токмо на фатеру принять! — взвизгнула она. — Гляди-ко, какой подарок сделал, — плат: заместо половика-то постлать, так совесть возьмёт! Пла-а-ат… тьфу ты, бесстыжие твои глаза! — с сердцем сплюнув, говорила она. — Мне в прошлом году Кудряшов, Сила Макарыч, за то, што я подмывала да подтирала за ним, на платье подарил, пятнадцать рублёв за кусок-то дал, да серьги рублёв десять, да косынку шёлковую. Вот как добрые люди за беспокойство-то жертвуют, бессовестный! А то плат, — сплюнув, крикнула она. — Ты, Марко, пущал их на фатеру, ты и ходи за ними, и стряпай на них, а я им не послуга боле! — крикнула она мужу, выходя из избы и с сердцем хлопнув дверями.　

— Э-эх, дядя Матвей, дядя Матвей! — укоризненно качая головой, произнёс Иван Пармёныч по уходе Степаниды Ивановны. — Борода-то у тебя, как и волос у бабы, длинней ума, пра-а-аво! Экую персону да обидеть подарком в рубь семь гривен, а-а?.. Ну статочное ли это дело! И жильцы же подобрались, ай-ай!..　

— Вот чего, господа честные, скажу я вам, — прервал его Марк Антоныч, приперев отошедшую дверь и садясь на лавку. Любя мы сошлись, любя и разойдёмся.　

— Известное дело, Марк Антоныч, я даже хоть сичас скажу так с радостью, потому от энтих пустых щей твоих чувствую большую для себя истому.　

— Хорошая-то еда, милый, за хорошие деньги варится!　

— Известно, это чего говорить, мы и не ропчем! Нам ведь ноне, Марк Антоныч, сказать ли тебе, какими ассигнациями плату-то отпустили?..　

— Разочтётесь, так увидим.　

— Глядеть-то будет не на што, вот ведь какая беда.　

— А-а… рваные нешто?　

— И то бы не лихое дело. Невидимки!.. Посторонний глаз ни за што их не приметит, точно будто и нет их в кармане-то, ей-богу… верь!　

— А-а-ах ты, точёная баляса! — произнёс, разразившись громким смехом, рабочий со шрамом на щеке, коему и вторил и дядя Матвей, и все остальные. — Ну, Марк, протури ты его поскорее отселева, а то и без того живот-то с твоей еды надорвал, да ещё со смеху-то растрясёшь, так чего же будет? Одно утружденье Степаниде Ивановне.　

— Вы не глумитесь, молодцы, слышите! — остановил их Марк Антоныч, сверкнув своими серыми глазами. — Поглумиться-то я захочу, так покрепче словом-то ушибу… знай! Пустые щи живот, вишь, тебе надорвали, а ты спросил бы, стоишь ли ты ещё пустых-то щей?　

— Стоим! Мы ль не молодцы, а? Одной бородой дяди Матвея всю твою избу заместо кровли застелем! — отозвался Иван Пармёныч при дружном хохоте своих сотоварищей.　

— Стоишь, хе! Бородой-то одной и взяли, а боле-то нечем, видать… В чём энта твоя-то стоимость, из чего видна?　

— Из кармана.　

— Покажь, рассей сумление, и я тебе сейчас целую свинью сварю.　

— Э-эх, Степаниды-то Ивановны нет, а то бы показал ей в утешение! — произнёс Иван Пармёныч, слова которого снова были покрыты раскатистым хохотом его сотоварищей. — Уж поели бы щец со свининкой.　

— Иван! — строго остановил его Марк Антоныч. — Ты мне эких слов не мечи! Смотри… я крепок, смолчу до время… знай!　

— Скрепись, милый; не по сердцу слово — што дымок из трубы: вылетел и нет его, ведь ты же крепился, видя худые-то дела: ничего, Бог миловал!　

— Какие такие худые дела я видел, укажи.　

— Эх, Марк Антоныч! Не я бы говорил, не ты бы слушал. Неуж ты молоденец, — полагаешь, што наша братья платья-то да серьги дарит за подтирку? Э-эх! Да и это тоже не шибко, брат, хорошее дело— обижать нас. Уж кто мы? И людьми-то обойдены, и Богом забыты… одно слово — слезопромыватели… И нас-то это пустыми щами да съёмным молочком продовольствовать! Гре-е-ех, право, грех! Ну, какой же мы расчёт опосля этакого обращенья с нами дадим тебе, а? По гривне за день разве — одно.　

— Пустые-то щи ты когда ел, скажи-ко?　

— Сегодня утруждались ими, и вчера, не в укор Господу, с тех же яств голодали.　

— А раньше-то чего ты ел?　

— Раньше-то, благодаренье Богу и хозяевам, сыты были, клепать занапрасно не буду.　

— Сыт был?..　

— Доволен! Одной энтой отрыжкой, как гуслей, публику утешал… забавлялись.　

— И за энто довольство по гривне взять с тебя, а?..　

— Избави Господи обидеть! За хорошую еду мы в день по рублику с поклоном с человека кладём и сдачи не спросим!　

— А мы считаем по три рубля, Иван Пармёныч, не погневи.　

— А-а-а!.. Ну, уж это будет, никак, жирнее тех щей, какими ты кормил нас, Марк Антоныч! Энто што же ты хочешь взять с нас, а? Пришли-то мы к тебе в понедельник, на другой день Покрова, а сегодня у нас галка на шесте выкрикивала тринадцатое число. Пяток поперёк субботы лёг, как добры-то люди говорят. Так стало быть, тринадцать дней… Энто… Энто… Што ж, по твоему счёту, какую сумму тебе из кармана-то положить?　

— Сто девяносто пять рубликов!　

— Это с пятерых-то? Ничего-о-о!.. Оно хошь бы и не слыхать, так в ту же пору, — отозвался старик Матвей. — Недаром же ты похвалился, што своим-то словом