Избранное - Николай Иванович Наумов

было честью просить его стали: ослобони-де, не отнимай у иного из нас счастье! Стоит на одном: робь! Я, говорит, здесь наибольший, моя власть-воля, чего велю, то и делай. Дале да боле, и пошло слово за слово! Мы и попутайся, сцепись с ним. Он одного-то из наших и за ворот было ухватил, а тот и говорит ему: «Сто-ой! энтого, говорит, в контрахте не писано, штоб ты мне воротники обрывал!». Не оробей, слышь, это, да и ковырни его по затылку…　

— А-ах-ха-а! — прокатилось среди слушателей. — Ло-овко! Молодец, видно, был! Ну, Кузьмич-то чего же?　

— Отстал!.. Да сичас же и пошли за горным исправником. Ну, и пошло… суд да дело. И всё бы, братцы, может, оно ничего, обошлось бы, да выискался один из нашей братии… Штоб подольститься к Петру-то Кузьмичу, возьми да и докажи, што всему делу причина — мы будто бы четверо.　

— Ну экие прохвосты водятся середь нашего брата, — произнёс Дергач. — Помнишь, Изот, Данилку-то, што Кукушкой все звали, а? — спросил он.　

— Памятен, — ответил тот.　

— Ну, чего ж опосля доказательства-то было? — спросил Дергач.　

— Было-то чего? — переспросил Афанасий. — А чего оно было-то, — повторил он. — Древесины-то стра-а-асть сколь обломали об нас, вот чего и было!.. Да што-ож, и энто бы исшо не беда, кабы насердкой-то Кузьмич не обидел. Всё ему, вишь, казалось, што мало нас поучил, так он чего с нами выделывал. Я-то всю зиму, почесть, в забой ходил, а он всё меня в лепортичках-то писал в отвале[31] да в отвале… это, посчитай-ко, по двадцать копеек в сутки с костей-то моих снимали, а?.. Не обида ль?.. Я урок-то, бывало, отработаю да на старательскую работу прошусь, на промывку, а он не пущает. Отдохни, говорит, тебе силы надоть набрать. Энто, говорю, моё уж дело, Пётр Кузьмич, когда мне силы набирать. Допусти меня, дозволь помыть, может, господь меня и усчастливит. Ну, не пущает, хошь убейся. А как заболел я, так, господи, чего только выделывал он со мной! Как праздник, бывало, я на старательскую работу иду, а он меня, аспид, в лазарет шлёт. А то иной день и роблю, а он в лазарет меня выпишет; а в будни, где бы мне в ину пору и точно отдохнуть надоть, он на работу выгонит… Не злодей ли, а?.. Меня ведь, други, не раз замертво из орты-то вытаскивали. Там я и ноженьки свои погубил, та-а-ам! Расчёт-то подошёл как, так чего ж… кругом да около… и вышли одни недохватки. Спорь поди с ним!.. Одних энтих штрафов наклали на меня, так и Господи Боже мой!.. Двадцать семь рублёв пришлось на руки-то; не обида ли, други, а?.. Усчастливили, пошли им, Господи, всякого счастья, мыться до бела тела в слезе-то моей… — закончил он, всхлипывая.　

Среди рабочих царствовало глубокое молчание, прерываемое порою только вздохом кого-нибудь из них.　

— А докащика-то энтого поучили вы опосля, аль нет? — спросил Дергач.　

Господь с ним; пущай на его душе энтот грех лежит…　

— О-о, нет, брат!.. Энтих делов спущать не доводится, — произнёс Дергач, качая головой. — Не-ет, энто, стало быть, только плодить ихнего брата. У нас однова, когда мы с Изотом в енисейской тайге робили, у Р…ых на промысле, выискался было экой-то шалун. Ну, так не долголетен оказался! — с иронией заключил он.　

— Помяли, должно? — спросило несколько голосов.　

— И пальцем не тронули!.. Так же вот мы однова шумели с управляющим, ну и зашабашили работать. Изотке памятно это дело: никак, всё лето на шкуре-то рубцы зашивал! — с иронией произнёс Дергач. — Хорошо-о-о!.. Как водится, так же до исправника это дело дошло. Наехал, не говоря, братцы, ни слова, и стал выкликать одного за одним, меня это в перву голову, Изотку, да ещё троих сподручных нам. Словно кто шепнул ему, што в нас-то и сидят ключики от энтого замочка.　

— Чего ж досталось, поди, вам, а? — прервали его.　

— Об энтом што и разговаривать, налудили-таки кастрюли-то. Ладно, смирились!.. Што ни што, думаю, а кто ни есть из нас назвался Иуде братом. Хорошо-о-о. И начни я примечать, кто бы, мол, за энто ремесло взялся? А был промеж нас, сказать вам, братцы, мужичонка Данилка Мережников, — звали-то его боле Кукушкой, — ю-юркий такой паренёк, а уж в случае чего, бывало, первый энто почин держал: запевало.　

Никому бы и в ум не впало, што в нём все энти блохи сидят, за коих чужие спины чешут!.. И как я наметил-то его?.. Спали мы в одной с ним казарме. Только однажды это ночью проснулся я и выдь на улицу, а казарма-то наша, почесть, наискось фатеры управляющего была. Гляжу, а мой Данилка шасть вдруг с заднего крыльца сторонкой и выдь к казарме-то совсем с другой стороны. Э-э, думаю, сто-ой, парень! Што, мол, ты это за бескозырную игру по ночам с управляющим ведёшь? Ну, только сам это и виду никому не даю, што подметил, а понемножечку дослеживаю себе. Раз это ночью я укараулил его, в другой… О-о, думаю, молодец! За энтой-то водицей коли ходить, так кувшину-то надоть о двух головах быть, — при одной-то опасно. Как-никак, братцы, а вошёл я с ним наперво в приязнь…　

— Для какой же надобности? — спросил один из слушателей.　

— Для какой? — переспросил Дергач. — А вот, к примеру, для какой. Грехом-то человека поклепать недолго, да боязно: обмолвишься ты, а как занапрасно, тогда што, а?.. Не лиха беда, брат, комок грязи в парня бросить, а лиха беда его смыть!.. Вот для чего я и побратался с Данилкой, штоб уж в точности дознать это дело. Ну, и дозна-а-ал. Сколь он не был сторожек, а однова это под хмельком промолвился, што ему-де фа-артит здесь, и работа, мол, самая лёгкая, только вовремя, говорит, на ушко шепни… Хорошо-о-о… Нам, говорю, милый, только это и требовалось!.. И сыграл же я с ним шутку. Суди меня только Бог по вторительном пришествии. Каюсь!.. Подошёл это к промыслу как-то спиртонос[32], купил я у него бутылок пять спирту, пронёс их на прииск, да ночью-то и угости мою Кукушечку до бесчувствия. Когда уж он потерял, это, память-то, облил я его спиртом и зажги-и-и… Пока это там спохватились да затушили, а уж дело-то было сделано…　

— Помер? — почти в голос спросили слушатели.