Избранное - Николай Иванович Наумов

по привычке осенять себя крестом при входе в каждое жилое место, и приветствовали больного словами: «помогай Бог», «будь здоров» и т. п. Скоро в бане стало тесно от набравшихся в неё гостей, со смехом и шутками размещавшихся на узенькой лавочке, шедшей вдоль стены, покрытой на палец сажей, на кадушке, опрокинутой вверх дном, стоявшей в углу бани, и на кривом полу с разошедшимися и местами провалившимися половицами. Несколько человек уселись даже на камнях, кучей наваленных на небольшой печке в углу.　

— Навещаем! — отозвался Дергач, садясь около больного. — Сказывают, тебя старик Юрий обидел, а? — спросил он, пристально осматривая его.　

— Чем это обидел-то? Пошто? — спросил Афанасий.　

— В баню из избы-то выкурил!　

— А-а… Ну, оно точно, сердешный, холодно ровно здесь-то, зябнешь в ину пору; обещался он даве протопить её… дух ведь от меня тяжёлый идёт, милый. И его-то дело взять если, посуди. У него ведь вишь сколь народу-то стоит; не всякому, поди, любо в эком-то духе будет…　

— Дух-то пошто от тебя? — спросили рабочие.　

— От ног, сердешные, валит! Скорбью[28] маюсь уже с год никак время. На промыслах фершал лечил, мазь было давал мне, да способья-то ровно не видал я от неё. Как потрёшься, так спевоначалу-то и полегчает будто, а на работу-то выйдешь, так сызнова изнимает. Ломить это почнёт, не попусти Господи, ровно молотом по костям-то дробит тебя! Инде свет из глаз выкатывается, — слабым голосом говорил он.　

— Эх ты, парень, убился-то как, а? — с участием говорили рабочие.　

— У-убился, сердешные!.. Теперича ноги-то самому оглянуть, так муть берёт. Почернели, словно у мертвеца, и ду-у-ух, дух это от них… а-а!..　

— Эко ты дело-то, а! Покажь-ко! — сказал Дергач.　

— Муторно, други, глядеть-то! — отозвался Афанасий.　

— Што ж, все мы под Богом ходим, чего брезговать-то! Не ты, так я; не сегодня, так завтра Господь за грехи каждого найдёт, — говорил Дергач. — Уж наше, брат, дело такое, завсегда на волосок от беды да от смерти ходи!　

При помощи одного из рабочих Афанасий снял с ног валеные, кошомные сапоги, обшитые снизу кожей, кряхтя и охая, размотал на ногах длинные двойные онучи серого солдатского сукна, прикреплённые к ногам бечёвками. Едва он снял онучи, как в бане распространился смрадный трупный запах. Сняв синие холщовые тряпицы, он обнажил свои чёрно-багровые, опухшие ноги, покрытые ранами, из которых сочилась кровь. Опухоль и язвы поднимались уже выше колен. Рабочие молча глядели на это тяжёлое зрелище. Иные из них сумрачно покачивали головами и перешёптывались; другие, сплёвывая на сторону от невыносимого запаха, потихоньку выбирались из бани.　

— Теперь надоть бы вот домой идти, — начал Афанасий, старательно окутывая ноги, и из глаз его покатились при этом крупные слёзы, — а куды пойдёшь? Мне вот с полка-то тяжело спустить их, да ведь до дому-то идти, почесть, двести вёрст надоть… Отмеряй-ко их на эких-то ногах. Кабы заработку вынес, доехал бы; всё же бы горя-то меньше было: дома-то бы, может, отдох. А куды я теперь? — надрывающимся голосом говорил он, и из груди его вырвался вздох, скорее похожий на стон.　

— Ты у кого на промысле робил-то? — с участием спросил Дергач.　

— На Г…ом!.. Так-то они компанейскими все кличутся!　

— Э-эва где! Ну, оттедова, брат, заработку много не вынесешь.　

— Обида только одна, сердешный, была. И всё бы горе в полгоря, говорю, кабы здоровья-то Бог не отнял, а то куцы я теперь? Ни ног, ни денег. Суди!　

— Всё исшо Пётр Кузьмич хозяйствует там, а?　

— Он!..　

— Знаем его; как не знать Петра Кузьмича! Экого аспида поиска-а-ать!.. — протянул Дергач.　

— А-аспид!.. А-ах ты, боже мой! А-аспид!.. Столько-то, сердешный, утеснения от него вынесли за год, што сказывать — слеза прошибёт!.. Я ведь впервой исшо на эту каторгу попал. Нужда, милостивец, идти-то заставила. Слыхивал от бывалых людей, што несладкая жисть на промыслах-то, да куды от беды-то денешься? Три года кряду, почесть, неурожай стоял. Пудовка-то муки до полуторых рублёв доходила. Покормись-ко и подушну за четверых справь. Суди, какая неволя погнала.　

— О-о!.. Чего и говорить, сказка-то энта везде одна!.. — произнёс кто-то из рабочих, глубоко вздохнув.　

— Я-то исшо из исправных был, — продолжал Афанасий, — у меня и скотинка водилась, пять лошадок держал. Слава те, Господи, што ни што, а всё достаток; а каково маломочным-то переживать экую напасть, а?.. Как туго-то подошло, оно всё, бывало, одну скотинку продашь да перебьёшься, да другую… оно и свет ровно увидишь, А тут уж чем Господа угневил — и ума не приложу: две скотины кряду по весне-то пали, — не беда ли это?..　

— Какой исшо надо!　

— Словно под гору, милые, скатился, вот как скосило!..　

— Споткнись только, так и лба не успеешь окрестить, как покатишься… чего говорить!.. — пронеслось среди слушателей. — Не нами сказано: одна беда не идёт, а всегда за собой две других ведёт.　

— Ведёт, ведёт… Словно вот в поводу ведёт! — повторил Афанасий. — И пошёл на прииски, — чего оставалось? Думал оправиться, да вот и оправил Господь, — видали ноги-то? Ну, куды я теперь? — произнёс он, покачав головой и разведя руками. — Одно осталось — по куски ходить.　

— О-ох, не дай те Господи! — пронеслось среди слушателей.　

— И всё бы сердце не болело! — начал он после непродолжительной паузы. — Ну, наказал Господь, стало быть, угневил его, многомилостивого, — с грустною покорностью в голосе говорил он, — а то и здоровье-то, сердешные, потерял, и заработок-то, почесть, из рук вырвали, — не бёдко ли, а? Да　пошли им, господи, — произнёс он, крестясь, — досыта напиться моей-то слезой!..　

— Кто ж это тебя объегоривал, Пётр Кузьмич? — сумрачно спросил Дергач, сидевший понурив голову.　

— Он, и всё понапрасну, насердка одна была, — ответил Афанасий. — Подписался-то я в обчий контрахт, и работа за мной, милостивец, не стояла, одобряли. Пришли как мы на промысел-то, меня сразу в забой[29] поставили, потому человек-то я, вишь, могучий из себя. Робил, и всё бы, может, ладно пошло, кабы сызнова беда не настигла. Снимали мы однова турфа, и съёмка-то, почесть, к концу подходила, всего день, ну, может, два оставалось робить нам. Пётр Кузьмич и надумал сразу порешить с этой работой, взял да уроки-то[30] и отмерял нам свыше положения. Мы