Избранное - Николай Иванович Наумов

Однажды подобная партия рабочих заперла в пустую холодную избу земского заседателя, вздумавшего попугать их розгами. Несчастный чуть не замёрз, и только слезами и клятвами выставить своим мучителям несколько вёдер вина спас себя от гибели. Обыкновенно в этих случаях и доверенные, и полиция действуют на рабочих лаской, поят их вином, покупают им шубы, сапоги, шапки, — конечно, в счёт будущего заработка, — подряжают для них лошадей и везут их на тройках, минуя по дороге те сёла и деревни, в которых есть питейные заведения. Бывают случаи, что подобные партии рабочих положительно раскатывают по бревну дома у крестьян, чем-нибудь выведших их из терпения.　

Однажды, в обширном селе Салтоне, Кузнецкого округа, Томской губернии, партия рабочих, озлобившись на крестьян за то, что они, по просьбе сопровождающего партию доверенного, перевязали несколько человек более буйных рабочих, выбили окна, разнесли заборы, оборвали с петель двери и ворота в домах тех крестьян, которые вязали рабочих. В подобных случаях строгие действия не ведут ни к чему хорошему, потому что рабочие, привыкшие почти на каждом шагу рисковать своею жизнью, не особенно дорожат ею и пойдут на что угодно. Одно только ласковое слово да обещание купить им вина всегда водворяют среди них порядок.　

Волостные чиновники и чины земской полиции хорошо понимают, с каким народом они имеют дело, и никогда не прибегают ни к брани, ни к каким-либо крутым мерам. На брань рабочие всегда отвечают такою же бранью, а крутая мера поведёт только к уголовному преступлению. Мировая — единственный исход, тем более верный, что рабочий незлоблив по своей натуре. Он воспламеняется, как фосфор, но и в то же время, когда с налившимися кровью глазами он готов броситься на обидчика и убить его, не думая о последствиях, — какое-нибудь острое словцо, шуточка парализуют его гнев и заставляют разразиться хохотом, сглаживающим　из памяти всякую обиду. Как-то странно даже видеть, что люди, за час ещё с остервенением дравшиеся, вдруг, обливаясь слезами, целуются, испрашивая друг у друга прощения за удары, от которых распухли лица, затекли глаза и долго к ненастной погоде ломит грудь н бока… И не только целуются, но в порыве чувства обмениваются крестами, в знак неразрывного братства.　

— Ну, Митька, и саданул же ты меня, ч-ёрт экой… а-а-ах-ха-ха-а-а!.. — раздаётся раскатистый голос и хохот какого-нибудь Голиафа, черты лица которого трудно разобрать среди сплошной опухоли, слившей их в бесформенную лепёшку. — Думаю, издохну… О-а-ах, как саданул!..　

— У меня, брат Евсей, кулак-то што молот!　

— Мо-о-олот! — соглашается Евсей. — Ну и я, Митюха, коли под сердцевииу-то подъеду — де-е-ержись!..　

— О-о-о… бьёшь?..　

— Бью!.. Здо-о-оров я на энту подхватку! — дружелюбно беседуют, вспоминая полученные друг от друга удары, друзья, бывшие за час врагами, готовыми растерзать один другого!..　

Немало происходит в это время разбирательств в волости и по другим недоразумениям, возникающим между крестьянами и рабочими, хотя в случаях начётов со стороны домохозяев на своих жильцов рабочие чаше всего поплачутся только перед своей братьей да и махнут на всё рукой — дескать, «где наше не пропадало!».　

Но иногда они обращаются с жалобою в волость, впрочем, более для успокоения совести, чем в надежде достигнуть каких-нибудь результатов. С жалобой в волость идут рабочие и в случае покражи у них денег, а случаи эти повторяются постоянно и бывают крайне разнообразны. Нередко рабочий, имевший в кармане сто или полтораста рублей, опьянев до беспамятства или в порыве откровенности шепнёт хозяину, где хранит свои деньги, — и наутро просыпается нищим. Бывает и так, что рабочий в пьяном виде сам отдаст их на хранение хозяину квартиры, и тот потом нагло, в глаза, отпирается от них, говорит, что никогда не брал от него никаких денег…　

— Опомнись, промой глаза-то! — говорит какой-нибудь Сидор Степанович, имеющий дом в два этажа, до тридцати лошадей и коров, и слывущий за степенного ни в чём не замеченного мужичка, усовещивая на разбирательстве какого-нибудь рабочего, стоящего перед волостными чинами в рваном полушубке и броднях. — Опомнись, говорю, Семён… О, да господи боже мой! — восклицает, разводя руками, Сидор Степаныч. — Это штоб я покусился на твою копейку, да статочное ли это дело, а?　

— Покусился! — угрюмо утверждает Семён. — Нечего руками-то разводить… вор…　

— Очнись, што ты поносные-то клички мечешь на меня!.. Опамятуйся… не топи души-то своей в грехе! Ради какой надобности я бы стал утаивать твои деньги, коли б ты в самом-то деле отдал их мне, а?　

— Известно, тебе больше надоть, вот и вся надобность…　

— Оскудел я, што ль? Аль меня мало господь усчастливил, што я на твоё-то позарился?..　

— Видать, што мало.　

— О господи!.. Да я бы одной этой страмоты на себя не принял, — стоять вот здесь с тобой да судиться. Меня, слава те господи, и начальники-то все знают… Сидору Макунину от всех поклон да доброе слово, а ты-то кто? Оглянись-ка на себя; заплатами, што бисером, унизан. И это я стал бы около тебя руки свои пачкать, а-а?　

— Што ты мне заплатами-то в глаза тычешь! — весь вспыхнув, прерывает его Семён. — Моя-то заплата, может, во сто крат чище твоего кафтана, да-а!.. Я вот и званья не возьму променять её на твоё добро: она — вот заплата, да она моя, а у тебя всё крадено… вор!.. Ишь, ты белками-то ворочаешь да Бога-то изо всех углов на помощь кличешь, штоб оправдать паскудство. Я тебе деньги, как честному мужику, своими руками на хранение отдал; отопрись-ка вот, скажи — не брал.　

— Не брал.　

— Ишь, совесть-то у тебя сколь легка на взъёме…　

— Не брал, истинно скажу. Пусть вот Лаврентий Митрич, почтенный человек, голова, старшой меж нами, судит нас… Не брал, и не видал, какие у тебя деньги были, — горячо говорит, воодушевляясь, и Сидор Степаныч.　

— Ты докажи, што ты отдал ему свои деньги, — вступается волостной голова, Лаврентий Дмитрич, в глубине души у которого всё-таки смутно шевелится подозрение, что злосчастный Семён, стоящий перед ним в рваном полушубке, совершенно прав. — А то ты так-то придёшь да скажешь, что и мне деньги отдал, а я притаил!..　

— Да нешто я собака, ваше почтение, што зря-то буду лаять на всякого?.. Ну, рассуди ты сам, пошто бы я пошёл