Избранное - Николай Иванович Наумов

— Понял, милый, как не понять!.. Экое слово, как твоё, ровно, слышь, в душу каплет.　

— И пущай каплет, умягчит душу-то.　

— Облегчил ты меня, Кузьма Терентьич, пошли тебе Господи…　

— Ну, и слава тебе Господи! А тем временем ведь голодом тебя тоже не оставишь: живой человек-то, могутный; зубам-то отдыху не привык, поди, давать. Ну, и поробь за кормёж-то, подсоби мне по хозяйству.　

— По-одсобнм!..　

— Дровец поруби мне. Сенца вот надоть с покосу свозить… да мало ль чего по хозяйству-то набежит. Господь-то ведь заповедал нам хлеб-то в поте лица есть, и труды он, многомилостивый, любит. Так и заповедал: ешь, говорит, хлеб твой в поте лица своего. Поэтому уж я того… Коли и подсобишь мне, скидки-то со счёту не буду тебе делать. Уж это будто за снисхожденье пойдёт, работа-то твоя…　

— Уж ты только обожди, а энто што-о! Чего сробим, денег не спросим, — отвечает обрадованный рабочий.　

— Ну, и оставайся с богом, живи! Я ужо сегодня скажу Степану, пущай он тебя снарядит, к делу-то приставит, — заключает Кузьма Терентьич свою поучительную речь.　

У рабочего, тяготившегося сознанием, что ему нечем расплатиться за съеденную хлеб-соль, после подобной беседы становится легко на душе. Не менее хорошо чувствует себя и Кузьма Терентьич. Деньги он всё-таки получит с рабочего все до копейки; получит даже за прокорм его в то время, когда он будет у него проживать в ожидании приезда доверенного не в качестве уже квартиранта, а в качестве работника-пособника по хозяйству. Зарвавшийся и замотавшийся приисковый люд, остающийся на квартире в ожидании приезда доверенных, свозит ему сено с покосов, нарубит дров на зиму и строевого леса для построек и поделок. Все флигеля и хозяйственные пристройки Кузьмы Терентьича воздвигались их руками. Они наделают ему пошевней и дровней, обтянут колёса шинами… да чего не сделает приисковый рабочий хозяину за то, что он благодушно относится к нему, ждёт за ним долг, кормит его до приезда первого доверенного.　

Унылую картину представляет Т…ь, когда пройдёт период шумного разгула, придававшего ему такой празднично ликующий вид. Его можно сравнить в это время с залой, в которой только что кончился шумный пир, — гости разъехались, и усталые официанты не успели ещё привести в порядок мебель, прибрать посуду, подмести в комнатах и проветрить их. Правда, на улицах села ещё заметно оживление, но это уже не прежнее праздничное оживление, не слышится разгульной песни, звонкого смеха и говора. Теперь уже не попадаются на глаза щёголи, разодетые в плисовые безрукавки или поддёвки, в суконные халаты, с шёлковыми шалями на груди, в поярковых шляпах или в смушковых шапках на головах, — нет: и плисовые безрукавки, и поддёвки, и халаты, и шляпы, и все те костюмы, за которые так дорого было заплачено, снова возвращены в те же магазины с панскими товарами, в которых они были куплены, и возвращены за какие-нибудь два, три рубля.　

Я знаю, многим покажется невероятным тот факт, что все почти магазины с панскими товарами, находящиеся на золотых приисках и в сёлах, стоящих на пути к приискам, редко когда пополняются новыми товарами, за исключением разве ситцев, холста, рукавиц, сапогов и т. п., а все предметы щегольства рабочих большею частью остаются по нескольку лет одни и те же, переходя из магазина в руки рабочего, а от рабочего снова в тот же магазин. Делается это очень просто. Покупает рабочий шёлковую рубаху и весь франтовский костюм, платя за него неимоверно высокие цены, тем более, что иногда его нарочно подпоят в самом магазине. Ему в это время не до того, чтоб торговаться и тщательно осматривать, прочны ли и достаточно ли свежи продаваемые ему вещи: ему поскорее хочется освободиться от рвани, болтающейся на плечах, показать всему крещёному люду, что он богат, что он может, коли захочет, и в трёх поддёвках зараз ходить. Проходит несколько дней в самом буйном разгуле; деньги тают не по дням, а по часам. У более злополучного они исчезают в первую же ночь по приходе в село, скраденные или своим же братом рабочим, или ловким хозяином, или голубкой, опьянившей его своими ласками. День-два рабочий пьёт ещё, пристроившись к какой-нибудь компании; но когда уже не на что пить, он снимает с себя шёлк и плис, надевает прежнюю рвань, если сохранил её, как делал это дальновидный Дергач, и идёт в магазин с панскими товарами, в котором ещё за несколько дней, сознавая своё значение, как богатого покупателя, дозволял себе фамильярничать с хозяином его, а иногда и ругать его каким-нибудь крепким словцом!　

Т…ие торговцы хорошо знают, что купленные у них вещи снова возвратятся к ним, так что в сущности они и не продают их рабочим, а только дают их во временное пользование, получая с рабочих за право пощеголять в шелку, плисе и тонком сукне слишком высокую арендную плату. Период разгула миновал, а между тем магазины открываются по-прежнему, и　Иваны Матвеевичи, Кузьмы Терентьичи и Никиты Онуфриевичи терпеливо сидят в них, ожидая возврата арендованных у них вещей.　

— Здравствуйте-ка, Иван Матвеич… Всё ли по здорову Бог несёт тебя! — говорит, входя в магазин, подобный арендатор, почтительно снимая шапку, если только на голове есть какая-нибудь шапка, и не осмеливаясь уже протянуть так фамильярно руку, как протягивал её несколько дней тому назад.　

— А-а! Да никак Пётр, как, бишь, тебя по отцу-то? — говорит, прищурившись, Иван Матвеич, показывая вид, что забыл вошедшего и только теперь припоминает его, хотя в сущности хорошо помнит не только как величают его по отцу, но даже всю его подноготную: где он остановился на квартире, сколько прокутил денег и что и где покупал.　

— Максимыч! — с улыбкой подсказывает рабочий.　

— Ну, ну, вспомнил, вспомнил теперь! Максимыч, так есть. Вишь, ведь сколько вас тут перебывает за энто время, што памяти-то хоть шире полубочья будь, и то всё-то не сохранишь в ней. Так ты неуж ещё здесь? — с заметной иронией спрашивает Иван Матвеич.　

— Здесь, сам видишь, — конфузливо отвечает рабочий.　

— Да ты, ровно, уезжать собирался… Помнится, как бы говорил, што и тройку порядил до дому-то везти тебя.　

— Рядил… да вишь вот, не вырядил…　

— О-о, што ж так?　

— Стих, знать, такой подкатил.　

— А-а, вишь,