Избранное - Николай Иванович Наумов

— Экому жильцу первое место теперича, под божничкой.　

— Точно, уважь его.　

— И, господи!.. Да ведь экого-то человека и уважать любо.　

— Справедливо. А што я теперь, Ферапонт Вахрушев, должен полагать в своём уме про эфтого, к примеру, хозяина, как ты, Кузьма, а? Ведь ты, Кузьма, карманом-то зашибить меня можешь.　

— За што же это зашибать-то я тебя буду?..　

— Это я к слову говорю, пойми! К слову, стало быть, как бы к примеру взять.　

— Ну, слышу, слышу, понимаю.　

— Понимаешь, ну и помни! У тебя теперича и хозяйство всякое в отличку, по-купецки, и сам ты степенный человек, торгующий. Стало быть, как бы в почёте. И завсегда ты теперича с нами, чинно, с добрым словом да лаской, обогреешь, напоишь, накормишь. Должен я уважать такого хозяина, а?　

— Это уж как почтёшь… твоё дело.　

— Нешто мы бесчувственные, а? Без понятиев люди, а? Нет, мы, Кузьма, понимаем, кто чем пахнет… Мы тоже, брат, хоша и из сыромятной кожи шиты, а насчёт обхождения-то благодарим покорно, не взыщи, очень даже свободно понимаем… Другой тебе хозяин-то и весь вот он — наплевать… Он вот мне в ноги будет кланяться: иди к нему на фатеру… Он вот с меня рубь за день возьмёт. Чего бы лучче, а?　

— Известно, чего же лучче…　

— А я не пойду. Я вот два рубля за день-то отдам, да знаю, кому отдам: Кузьме. Потому Кузьма людей понимает… Кузьма знает, как кого обойти, — мне и любо это. У Кузьмы вот тыщи, а у меня гроши, а всё же Кузьма меня чтит, потому я Кузьме хлеб даю…　

— Известно, как бы не вы, други, мы бы и голодом насиделись.　

— И насиделся б! А мы кормим вот вашего брата, и ты вот это понимаешь, и не зазнаёшься, и я вот тебя за это всегда награжу. Изволь… Ну, скажи вот, сколь мы у тебя напили и наели…　

— Ужо поглядим.　

— Погляди! Чинно всё это обследуй! — говорит рабочий, идя вместе с своими товарищами за Кузьмой Терентьичем по высокой лестнице в верхний этаж, где в небольшой комнате, уставленной образами, в столе хранилась особая книга, в которую Кузьма Терентьич тщательно записывал каждый день имена и фамилии остановившихся у него на квартире рабочих и, на основании отчётов, отдаваемых ему домашними, вносил в эту книгу посуточно всё, что требовали жильцы: стоимость отпускаемого им в долг вина, разбитой кем-нибудь из них посуды и т. п. Вынув из футляра свои большие, совершенно круглые очки в серебряной оправе, Кузьма Терентьич неторопливо отыскивал в книге ту или иную фамилию, высчитывал, при помощи небольших костяных счётов, причитающуюся в уплату с каждого из них сумму и мягким, дружелюбным тоном объявлял её жильцу.　

— Без обману уж, милый: мне твоей копейки не надо, меня уж, слава Богу, наградил Господь, — набожно крестясь, говорит Кузьма Терентьич. — Есть деньги — отдай, «благодарю покорно» скажу, нет — обождём…　

— Кузьма!.. Да неуж теперича, штоб мы, пивши, евши, да не отдали б денег? Да я вот, если б и не было их, душу заложу…　

— И-и-и, полно! Есть из чего в заклад её нести, побереги, пригодится исшо. Ты вот экие-то слова стерегись-ко ронять, милый; враг-то силён, в какой час его вымолвишь.　

— Заложу!.. В своей душе я волен.　

— Ну, ну, закладывай. Всяк своему добру хозяин.　

— Э-эх, Кузьма, Кузьма! Не деньги нам дороги, — почёт. Почти ты меня, и я к тебе всей душой. Вот ты напой меня чаем, мне и любо, это-де Кузьма меня уважил, да-а! Мы тоже, милый, с норовцом люди: обласкай, облюби, и будь хошь ты из воров вор, мы за тебя лоском ляжем… Так сколь, говоришь, тебе денег-то?　

— Восемнадцать рубликов доводится по счёту-то…　

— Изволь, сейчас, ужо получай.　

— Ты проверь меня, просчитай наперво. Я, может, со слепа-то и накинул на тебя, — любезно оговаривается Кузьма Терентьич.　

— И-и, копейка ль перейдёт, рубль ли, — владай; за уважение кладу…　

Подолгу длятся иногда подобные объяснения между расчувствовавшимися рабочими и практичным Кузьмой Терентьичем, и нужно видеть, с какими поклонами и пожеланиями добра расстаются с ним эти люди и из года в год приворачивают не иначе, как к дому облюбованного ими хозяина.　

— А што, Кузьма Терентьич! Ведь ноне, миляга, я как будто в вине перед тобой! — говорит иной из рабочих, когда наступает время рассчитаться за хлеб и соль. — Не обессудь уж меня; маненечко я перехвастнул! — говорит он, почёсывая затылок.　

— О-о, в чём бы это? — отвечает Кузьма Терентьич, как будто не догадываясь, к чему клонит речь перехвастнувший квартирант.　

— Грех попутал меня, братец: о-обчёлся!..　

— О-о?　

— И как это перемахнул за препорцию, ума и посейчас не приложу. Нету ведь денег-то у меня, нечем, слышь, расплатиться-то… Верь, и берёгся ведь, пуще глазу берёгся. Ну, вошёл в мечтание и перемахнул.　

— Экий грех-то, а-а? — качая головой, соболезнует Кузьма Терентьич.　

— Какого исшо греха тебе надо! — сокрушаясь, подтверждает рабочий. — Обождёшь ли, а?　

— До коих пор уплату-то отложить тебе?　

— Уж доверенного буду ждать… Чего боле делать-то? Нечего…　

— К кому ты ноне наниматься-то хочешь? — спрашивает Кузьма Терентьич, поглаживая свою бороду.　

— Кто первый подъедет, тот и мой… Чего их разбирать-то?　

— Обождать, оно што, не в труд. Обождать можно, — с расстановкой говорит Кузьма Терентьич. — Я вот ужо, на досуге, опосля подсчитаю, сколь доводится с тебя получить-то… Только помнится мне, што ты ровно и у меня-то зарвался. Подождать я подожду, отчего не подождать, не каплет, только уж ты, говорю, сердешный, более-то не зарывайся, покрепче себя содержи, а то и тебе будет невмоготу, и мне-то накладно…　

— Уж сдержимся, не сумлевайся…　

— То-то… Я и доверенного попрошу накинуть задатку-то тебе, штоб хвостов-то за тобой не оставалось; а всё же сдержись, загул-то этот брось, до добра-то он не доводит; в Писании сказано, што враг-то человеческий душу-то вином уловляет! Гулять тоже надо с толком. Погулял, отвёл душу — и　очнись, проверься, сообразись с силой!.. Видишь, коли достатку мало у тебя, и скрепись. Жить во всём надо по чести. Сам ты