Избранное - Николай Иванович Наумов

кто их знает!.. Обижать тебя не хочу, не доводится… Я-то так полагаю, што рубь, два на нищету твою ещё можно пожертвовать. Ну, а они, кто ж их знает, может, и пятнадцать рублёв дадут тебе: ведь в какой час придёшь — не узнано, — насмешливо заключает Иван Матвеич.　

Пётр Максимыч хорошо знает, что ни Кузьма Терентьич, ни Никита Онуфрич не только не дадут ему двух рублей, которые предлагает в порыве великодушия Иван Матвеич, но едва взглянут на принесённые вещи, как отошлют его без слова назад к тому, у кого он купил их… Помнётся Пётр Максимыч перед прилавком, не раз почешет в затылке, раздумывая о своём безвыходном положении, да и отдаст дорого купленные вещи за предложенные ему два рубля… Иной из этих продавцов или, вернее, арендаторов, и попробует поторговаться и поплакать, и если выплачет какой-нибудь четвертак, то почитает себя счастливым. Зимою все эти вещи распарываются, пятна из них выводятся и закрашиваются, насколько это возможно сделать, подшивается новая подкладка, и на будущий год в освежённом виде они снова поступают в продажу и сбываются под вечерок какому-нибудь пьяному рабочему, как самолучший товар, за ту же цену, а иногда и выше той, за какую были проданы в прошлом году. Подобные операции производятся над вещами до тех пор, пока они окончательно не превратятся в лоскутья, но и лоскутья у этих находчивых людей не пропадают даром: из лоскутьев они шьют картузы, пояса, украшая их медными безделушками; кисеты под табак, обшивая последние бисером, золотыми и серебряными блёстками, и снова продают их по дорогой цене щеголеватым рабочим.　

Однажды под вечер в магазин Ивана Матвеича вошёл знакомый нам Евсей Макарыч, тот самый мужик, который с такой осмотрительностью оглядывал покупаемый им белый азям и ни за что не хотел покупать в гостинцы жене шали и платка. Иван Матвеич собирался уже запирать магазин и, сидя в углу его, дочитывал только житие св. Феодоры. Он до того был углублён в назидательное чтение странствий её по аду, что в первое время и не заметил вошедшего Евсея Макарыча, державшего в руках белый азям с расшитыми шёлком полами…　

— Што скажешь, добрый молодец? — спросил он, когда тень Евсея заслонила ему свет, проникавший только через дверь лавки, и, закрыв книгу и сняв очки, он пристально посмотрел на вошедшего. — А-а, да, никак, старый знакомый? — радостно произнёс он. — Евсей Макарыч, так што ли, а-а? — спросил он.　

— Доброго здоровья, Иван Матвеич, здравствуй-ко, твоя милость! — ответил тот, кланяясь.　

— Спасибо, спасибо… Садись-ко, посиди, — приветливо пригласил его Иван Матвеич, видимо обрадовавшийся случаю побеседовать.　

— Постоим…　

— Присядь, присядь, чего стоять-то?.. Уж время-то вверх расти пошло, теперь уж книзу пришла пора клониться, к земле; сади-ись!.. Ты чего, уж из дома это вернулся, а?..　

— Вернулся… захотел! — грустно ответил ему, махнув рукой, Евсей Макарыч.　

— Неуж здесь всё болтался?　

— Молчи уж, не надрывай! — ответил Евсей Макарыч, в каком-то изнеможении опускаясь на скамью. — Пенять к тебе, брат, пришёл, благодарствовать! — грустно произнёс он.　

— За што же бы это?　

— За смущенье твоё…　

— О-о!..　

— Э-эх, Иван Матвеич! Надел ты на меня долю… н-ну, милый… Коли снесу, слава тебе Господи, а коли нет, пущай на твоей душе энтот грех лежит… Пущай! — отрывисто говорил Евсей Макарыч, махая руками и качая головой в такт произносимых им слов. В голосе его слышались слёзы, накипевшие от тяжёлой душевной истомы.　

С иронической усмешкой на губах смотрел на него Иван Матвеич и слушал.　

— С твоей, милый, чарочки словно кол проглотил, словно, говорю, ума рехнулся, — продолжал Евсей Макарыч. — Молил я тебя тогды: пусти ты меня, не трожь, не вводи в расход… Ну, не слушал ты меня. Силком мне товару своего навалил. На, на, вот теперь погляди-ко на меня…　

— Гляжу…　

— Видишь ли теперя, каков я есть?　

— Вижу: каков был остолоп, таков и остался.　

— Ругай, ругай меня, милый. Стою я энтого, стою! Ну только одно помни: не одна, может, слеза моя на твою душу канет. Терпи её… Энта слеза, сердешный, словно в котле выкипела, горю-ю-ючая…　

— Ты, помнится, и в те-то поры пришёл, свету белого не видавши; неуж и досель исшо полугар-то из тебя слёзы гонит? — насмешливо спросил Иван Макарыч.　

— Горе их гонит…　

— О-о! бутылочное…　

— Мученское… сердешное… сгинул я. Н-ну… Божья, знать, на то воля, — произнёс Евсей. — Иван Матвеич, скажи мне, вымолви по душе, есть у тебя Бог? — неожиданно спросил он.　

— На што это тебе понадобилось?　

— Скажи, не натрудит ведь одно-то слово языка.　

— Глупый! Всякая тварь и та Бога признаёт, так неуж я бы насмелился, а-а?　

— Веришь в Бога — выручи! — И Евсей Макарыч при последнем слове повалился, как сноп, в ноги Ивана Матвеича и заплакал. — Выручи, сердешный! — всхлипывая и колотясь лбом о грязный пол лавки, шептал он. — Сгинул я, сгинул!..　

Сурово нахмурив брови, Иван Матвеич с минуту стоял в какой-то нерешительности, молча глядя на Евсея Макарыча, неподвижно лежавшего на полу у ног его. Наконец, покачав головой, он вздохнул.　

— Встань! — произнёс он и, нагнувшись, приподнял Евсея, лицо которого было омочено слезами.　

— О-ох, Господи, Господи! — произнёс Иван Матвеич. — Ну, не мука ли, говорю, глядеть-то на вас, а? — тихо заговорил он, обратившись к Евсею, снова опустившемуся в изнеможении на скамью. — Неуж, ты думаешь, не надрывается сердце, глядя, как томит вас бутылошное-то горе, а?.. «Выручи»… Ну, из какой напасти выручать-то тебя, обскажи хоть толком.　

— Решился ведь я всего, чего ни заробил.　

— Решился-таки, а? А кому я говорил: «Отдай мне деньги, сохраню», а? Так не-ет, куда тебе, — бахвалиться-то стал в те поры, што и не слушал бы… Вот те и учён, да вышло — не выучен. И просвистался, беспутная голова.　

— Стянули, милый; не кори напрасно-то!　

— Кто ж?　

— И сумненья не знаю, на кого класть, как перед Богом скажу тебе, и не приму греха на душу, кого бы клепать.　

— Свет-то божий не в овчинку ли казался тебе в энти дни, скажи-ко наперво.　

— Не в овчинку; видит Бог, всю меру его видел… Стянули, милый, не судачь.