Избранное - Николай Иванович Наумов

Как ты обронишь, а либо што, коли бумажки-то в воротник азяма были зашиты у меня? Как, стало быть, рассчитался тогда я с тобой-то, домой пришедши сейчас же, милый, зашил их, своими руками зашил, остальные-то бумажки. Оно, точно, грешен… Суди меня, творец небесный, судом своим праведным… Суди! Погулял два денька… Ну, очнулся… Изболело, милый, сердце о доме… Пойду, думаю… Хватился за воротник-то азяма, — цел, зашит, как был мной зашит, так и есть.　

— Зашит?　

— Стёжка в стёжку, словно вот сам иглой ковырял. Так бы и ушёл, слышь, полагая, што все деньги в целости домой несу.　

— А-а-а!　

— Верь! Ну, рассчитался это за фатеру, как следует, всё это степенно, и не хвати у меня, слышь, семи гривен додать… Дай, думаю, разменяю… Путинкой-то пойду, в ино время, может, и занадобится копейка, так уж не стать вынимать их в то время… И распорол воротник-то… И што ж, милый, гляжу? И бумажка-то тут лежит, в кою деньги-то завёрнуты были…　

— Хе… в воротнике? На том же месте, куда ты клал?　

— На самом том месте, тут же, где клал и запошил её.　

— Иску-у-у-усно!　

— Модель, как есть, братец, модель!.. Ну, вынул я эту бумажку, разворачиваю.　

— Пусто?　

— И век, ровно, не клал.　

— Ай, ай… Ну, это, брат, во-о-р… видать, што вор!..　

— Вор, вор… Какого тебе ещё надо вора-то? Сыщика экого…　

— На кого ж полагаешь? Кто ж ж бы это, а?　

— На кого? Нешто он метку оставил, где искать его.　

Ну, на кого ты сумленье покладёшь, посуди! Вишь, ведь народу-то сколь везде! И то исшо посуди, ведь я и азяма-то с себя не снимал: дневал и ночевал в нём, как перед Богом говорю тебе… Суди ж теперь моё-то дело по-божески. Суди!.. Што я теперь поделаю? Куда я, милый! Семья ведь у меня, четверо… што ни мал-мала мене… Хозяйство… Баба-то за лето убивалась, убивалась, всю, поди, надежду поклала — вернусь, какая недостача в хозяйстве — оправим её. Оглянется Господь, прозимуем-то без горя… А што я теперь, куда? А-ах, Господи, Господи! — всхлопнув руками, произнёс он, и из глаз его покатились слёзы. — Иван Матвеич, оглянись ты на меня, выручи… И Господь тебе пошлёт, со сторицей, может, пошлёт! — заключил Евсей, снова падая ему в ноги.　

— Э-эх ты, болезный, а? Да чем же я те выручу? — как будто дрогнувшим несколько голосом спросил Иван Матвеич, снова приподнимая его.　

— Купи! — шёпотом ответил ему совсем почти разбитый Евсей Макарыч, показав на азям, лежавший на скамье. — Дай ты мне четвертную бумажку за него; дай, милый, взыщет тебя Господь…　

— Четвертную, говоришь?　

— Ну… не на прогул прошу, не на прогул мне, сердешный… Слезу утереть по крайности. Я приду, подушку-то хоть очищу, а там и оглянется, может, Господь… справлюсь….　

— Экое дело-то, хе… Жаль мне тебя, и очень это даже прискорбно… ну, не судачь, не могу…　

— Бога-то ради…　

— Стеречься надо было, опять и скажу тебе… Где вот утебя шаль-то, што бабе-то своей купил, а?　

— О-ох, не вспоминай, слышь, — с болью в голосе ответил Евсей Макарыч, не глядя на него.　

— Не вспоминать!.. Вот, может, Господь-то за это и карает вашего брата, што бабу, с которой тебя Бог обсоюзил, которая, может, и дённо, и нощно о твоём добре радеет, да о детищах, спину-то, говорю, без устали гнёт… так ты не хошь почтить… Куды-ы-де, на што ей шаль да плат!.. Таковская, штоб горб-то гнуть без просвета да в дерьме ходить, из-под коего, может, все родимые пятна сквозят! А шкуре какой-нибудь, прости господи, так шаль пожертвовал, кою бабе своей уготовал, и то с моих слов… Чинно это, а? — строго спросил его Иван Матвеич.　

— Бей меня… бей… легче, говорю, будет.　

— Бей!.. Эко утешенье какое, — бей!.. А теперя вот плачешь, в ногах ползаешь… выручай вот тебя… Я вот посторонний человек, всего другой раз тебя и вижу, да иди вот к тебе на выручку, а за што, а? За то, што он вот тут проклажался с какой-то шкурой да шары свои вином наливал, а? Чудно, право чудно… Нет, милый, чего говорят, сеют, то и жнут… Не судачь.　

— Иван Матвеич…　

— Ну, я Иван Матвеич. Чего ж тебе надо от меня? Нешто не слыхал, чего я сказал тебе, а? Для чего ты в тот же день не ушёл отселева, коли бы ежели у тебя сердце-то о доме болело? А ещё попрощался со всеми, как и путный какой… Для чего не отдал деньги мне на сохрану, коли я тебя остерегал тогда единственно по доброте своего сердца, а-а?　

— А-а-ах ты боже мой… Господи… Да кабы знатьё, говорю…　

— А… а… тут так и «кабы знатьё, говорю», а? Ну, вот и учись, вот и наука, штоб слушать добрых людей, и свисти теперь, коли хвалился, што умешь свистать-то… хе-хе… Чу-у-удак, право, чудак!.. А гляди, тоже я ж вот и виноват перед ним стал. Он вот ещё и с песнями ко мне ввалился, посулил свою слезу на мою душу пролить, што я ему в те поры единственно по доброхотству рюмочку, другую поднёс. Остолоп ты, остолоп, одно тебе и званье от меня!.. Помогай им… выручай их… хе!.. Гляди, какие крёстные детки нашлись!.. Да где вы и родитесь-то экие? Поглядеть бы хошь на те места да подивиться, право… Картину бы хошь списать, в каком это урочище экие болваны на свет происходят, право… Четыре рубля дам, бери… и то уже по снисхожденью… ну, будто сердце изныло…　

— Четыре! — тоскливо повторил Евсей Макарыч.　

— И то уж по доброте своего сердца, говорю, понимай!　

— Сердешный… куда ж я с ними… Чего они мне?　

— Уж это твоё дело, куда хошь, туда и девай их.　

— О-ох, господи, господи!..　

— На-ко, получай! — произнёс Иван Матвеич, подавая ему четыре рублёвые ассигнации. — И чувствуй… моли, говорю, Бога, што на меня напал, што я не в других, што душа-то, говорю, у меня, как воск… А другой бы те за одно твоё похвальство да пени энти взашей бы наклал заместо помочи… Помни!..