Избранное - Николай Иванович Наумов

— По сказкам-то выходит кабы не в пример наглядней, ваше почтение, Пётр Фёдорыч!　

— По сказкам… по сказкам, — говорит доверенный, слегка передразнивая манеру выражений рабочего, — кто это сказки-то тебе сказывает, скажи-ка!　

— Вестимо, кому же их сказывать, как не нашей же братье, рабочим.　

— И ты веришь этому?　

— А для ча бы и веры не дать, Пётр Фёдорыч? Ворон ворону глаз не выклюнет. Рабочий своего брата зря на пустом слове не станет проводить. Уж на ваших-то порядках, не во гнев твоей милости сказать, благодарим покорно!.. Ешь-то солоно, только запить окромя слезы нечем. Уж хуже-то, чай, нигде не будет, так полагаем, а уж к вашей милости при всём бы нашем радении никак не могим, увольте!..　

— Слушай, Иван, так, што ли, я зову-то тебя, — ты Иван?　

— Оно будто бы, ваша милость, и не совсем Иван, вить, запамятовали… Митрием кличемся боле-то, ну, да то ж, коли угодно, так для вашей милости и Иваном побудем: для нас это всё единственно! — с лукавой иронией отзывается рабочий.　

— Так уж не пойдёшь ко мне, а-а?　

— Не утруждайтесь, Пётр Фёдорыч, не могим!　

— Гм… жаль, брат, жаль! Таких работников, как ты, из тысячи один выдаётся, — жаль, откровенно говорю тебе! Ну, не идёшь, так как знаешь, дело это твоё — ты вольный казак, насильно мил никому не будешь. А жаль, жаль — я тебя метил ещё и старостой в партию назначить. Ну, ничего не поделаешь! — с грустью говорил Пётр Фёдорыч, похаживая по комнате. — Водку-то пьёшь?　

— Потребляем-с! Хе… От чего иного, а от энтой прорвы-то никуды не убежишь.　

— Ну, по крайности, выпей напоследок-то, недаром будто разговаривали, — хоть язык смочи!　

— Выпить — оно што ж? Выпить мы от вашей милости завсегда готовы! — самодовольно улыбаясь, отвечает рабочий, заранее обтирая от удовольствия усы и бороду.　

Пётр Фёдорыч с самым радушным видом выносит несговорчивому рабочему стакан вина и какой-нибудь крендель. Осенив грудь крестным знамением, Дмитрий, готовый для удовольствия доверенного побыть Иваном, принимает из рук его стакан и, пожелав ему всякого благополучия, неторопливо опоражнивает его и закусывает кренделем.　

— Оно што сказать, ваше почтенье, Пётр Фёдорыч, — начинает Дмитрий, проглотив последний кусок кренделя и заметно впадая в более уступчивый тон: житьё-то нашему брату везде не сласть! Энтаких порядков никак исшо и в заводе нет, штобы касательно нашего брата попечение иметь. Ну, уж только супротив вашего хозяина не взыщется иного — избави, говорю, Господи! Для вашей бы милости, Пётр Фёдорыч, рубаху бы снять готов, потому как вы завсегда к нам наипаче, говорю, милостивы, и то ись вот разорваться бы готов! Ну, только увольте, как перед Господом Богом говорю, не могим к вашему хозяину идти — потому свыше сил!..　

— Ну, не можешь, так чего же и разговаривать — как знаешь, дело-то это твоё!.. — соглашается с ним доверенный.　

— То-ись вот… а-ах, Господи! Душу бы, говорю, выложил для вашей милости, ну, взявши хозяина вашего в пример, не могу… увольте!..　

— Иди, иди с богом, делать нечего!　

— С радостью бы и в огонь бы, и в воду. — Н-ну не струна! — с глубоким вздохом, всхлопывая себя руками по бёдрам, говорит рабочий. Жизть-то ведь на вашем промысле, ах ты Боже мой, как подумаешь, а? Н-ну, пошли Господи вашему хозяину! А што, Пётр Фёдорыч, не во гнев спрошу, не пожалуете ли исшо из милости стаканчик, потому как мы отощали маненько напоследках-то, стосковался будто по прорве-то энтой! — с заискивающей улыбкой заканчивает он. — Уж ну напоследках-то будто снизойдите!　

— Изволь, отчего же, выпей!　

— Так-то уж мне горько, што для экого-то барина, как ваша милость, одолжения-то сделать не могим! — оговаривается Дмитрий всё более и более уступчивым тоном, принимая вновь налитый водкою стакан. — Н-ну, чего доспешь, пошли вам Господи, Пётр Фёдорович, за ваше добро! — говорит он, так же неторопливо опоражнивая стакан и возвращая его. — Уж так-то, говорю, сердце-то моё радеет к вам. А-ах ты, напасть, разорвался бы.　

— Не разрывайся-ко, не от чего, а иди лучше ко мне, будешь доволен, о-ой, иди! И… не забуду…　

— Знаем, што уж ваша милость не забудете!　

— Ну, так за чем же дело-то стало, по рукам, а?　

— За чем… хе… иди… энто, стало быть, Пётр Фёдорыч, сызнова цельный год слезой прорехи в кармане зашивать, а?　

— В другом-то месте, думаешь, покрепче ниток дадут тебе, а-а?　

— Оно што сказать! Известно, у приискателев других ниток про нашего брата в запасе не держат, да всё ж… — говорит он, с нерешительностью почёсывая в затылке, — а-ах ты, злочесть какая. Н-ну! Давай, не то, исшо стаканчик, Пётр Фёдорыч! — решительным тоном говорит он.　

— А пойдёшь ко мне в наём, а?　

— Попотчуй, а-ах ты, напасть, а? Ведь уж как заклинался я, скажу тебе, Пётр Фёдорыч! — говорит Дмитрий, опорожнив третий стакан и впадая окончательно уже в добродушно-откровенный тон, — как заклинался, страсть тебе вымолвить, штобы это к твоему хозяину итти? Разрази… Ну, подбил ты меня этой прорвой-то! Э-эх, Пётр Фёдорыч, да что тут, — говорит он, махая рукой, — сколь ни говори, одно только путное слово и молвишь: давай задаток!　

— Давно бы вот так-то, Митрий! — говорит видимо обрадованный Пётр Фёдорыч.　

— Тебе, конешно, Пётр Фёдорыч, один антирес— нанять бы человека! А мне-то каково, а? Ведь я жизнь продаю а? Ты што-о? Ты — барин добрый, завсегда скажу, радетельный, для тебя я теперича рубаху сниму, верь, сниму, только уж и ты меня не гневи… семьдесят рублёв мне без слова!..　

— Изволь, — дам!　

— И штобы шубу мне, это ты первым делом купи!　

— Купим и шубу!　

— И в контрахт я тебе впишусь— што я вот, Митрий Петров Докучаев, о-отдаюсь тебе в работу, без отдыху, ну, милый, только блюди…　

— Чего блюсти-то?　

— Соблюдай, говорю, што коли ежели Митрий Петров наипаче чего заленится, альбо што — дери, и дышать ему не давай, как, стало быть, пробному мошеннику, но штобы насчитывать, штрафы класть — избави тебя Господи! Блюди! Ведь с меня, милый, одних энтих штрафных у вас более сотни рублёв из расчёта выдернули! Нешто это порядок,