Избранное - Николай Иванович Наумов

прислушивался, приторговывался и, незаметно исчезая из одного места, так же незаметно появлялся в другом. В городе, как и в деревнях, Харитона Игнатьевича все знали, начиная от высших губернских сановников и кончая тёмными личностями, таившимися на окраинах городских предместий. Сановники относились к нему с покровительственной иронией, тёмные личности носили в дом к нему по ночам узлы под полами рваных халатов и шубёнок. Узлы эти исчезали в таинственных кладовых Харитона Игнатьевича, недоступных даже для взора его домашних, и увозились не иначе, как запрятанные в навоз или солому.　

— О-о-о! В этой бестии много блох сидит! Уж доберусь я до его шкуры и всех их выколочу! — говорил полицеймейстер, имевший сильное подозрение, что периодически совершавшиеся в городе подломы лавок и магазинов не обходились без его содействия. Но, несмотря на бдительный надзор градоначальника, шкура Харитона Игнатьевича оставалась цела и блохи безнаказанно кишели в ней. Правда, раза два он попадал в острог, но выходил из него с торжеством невинности и возбуждал преследования за свою попранную репутацию.　

Постоянно ведя исковые дела по поводу различных неустоек, нарушенных условий, неоплаченных векселей и тому подобного, Харитон Игнатьевич случайно познакомился с Петром Никитичем, не имевшим в то время определённых занятий, и опытный глаз его сразу оценил в нём человека, по уму и качествам подходящего для себя. Он поместил Петра Никитича у себя в доме, чтобы всегда, под рукой, пользоваться его юридическими познаниями, и до того полюбил его, что не отказывал ему даже в деньгах, конечно, в мелочных, и хотя был убеждён, что никогда не получит их обратно, но всё-таки на всякий случай брал от него расписки. Дружба между ними не прервалась и по вступлении Петра Никитича на должность волостного писаря, благодаря услугам, какие оказывал Пётр Никитич, извещая заблаговременно Харитона Игнатьевича о продаже с аукциона имущества, описанного у крестьян за долги. Но услуги эти совершались так таинственно, что о них никто не догадывался.　

Однажды в числе пакетов, доставленных в волость с почты, Пётр Никитич получил циркулярное предписание т…ой казённой палаты. Распечатав пакет и прочитав содержание бумаги, он взял в руки перо, чтоб записать её в настольный　реестр, но вдруг остановился, прочитал снова бумагу, задумался над ней, затем, не записывая её в реестр, вложил обратно в конверт и опустил в боковой карман своего нанкового сюртука. Весь день после того он был необыкновенно рассеян: перепутал на отправляемых бумагах номера и адреса на конвертах и даже отправил какой-то рапорт, не скрепив его подписью. Возвратившись домой ранее обыкновенного, он торопливо пообедал; затем, запершись в комнате, вынул из кармана пакет и несколько раз перечитал циркуляр, как бы вдумываясь в каждое слово. Весь вечер проходил он по комнате из угла в угол, нахмурив брови, проводил по временам рукою по обнажённой голове, как бы приводя в порядок путающиеся в ней мысли, иногда улыбался, потирая руки, как человек, обделавший аппетитное дельце. В последующие после того дни, посещая волость, он пересмотрел все дела, хранившиеся в волостном архиве, перечитал все старинные документы, как бы ища в них чего-то, и спустя неделю отправился в город Т…в к окружному начальнику под предлогом весьма важного дела.　

На третий день вечером, после утомительного пути по просёлочным дорогам, Пётр Никитич подъехал на усталых, взмыленных лошадях к дому Харитона Игнатьевича, стоявшему при въезде в город в пустынной улице, усеянной лачугами и кузницами. Выйдя из телеги и отпустив ямщика, он вошёл в тёмный двор, выкрытый драньём. На лай собаки, неистово рвавшейся с цепи, вышел на крыльцо со свечою в руке сам хозяин. Увидев Петра Никитича, он радушно встретил его, несколько раз с шутливой фамильярностью похлопал гостя по плечу и, ласково заглядывая ему в глаза, произнёс:　

— Ну, ну, вот и тебя дождались! Аль попутным ветерком занесло, а? Ну, иди, иди, обогрейся, гость будешь!　

Введя его в небольшую комнату, уставленную вместо мебели коваными сундуками, Харитон Игнатьевич приотворил дверь в смежную комнату и вместе кухню и крикнул:　

— Даша-а, а Даша! Выдь-ко сюда, глянь, кого нам к ночи-то бог дал!　

— Кого ж бы? — спросил из кухни мягкий женский голос.　

— А ты своими глазами глянь, недокуда чужими-то на всё смотреть! — насмешливо ответил он.　

В дверях показалась жена его, пожилая красивая женщина с объёмистыми грудями и талией, проворно обтирая белые, засученные выше локтя руки о грязный ситцевый передник. Увидев гостя, она всплеснула руками, вскрикнув:　

— Батюшки! Пётр Никитич! В кои-то веки заехал к нам, да не чудо ли это? А-а-ах ты, напасть, а у меня, как на грех, ничего не стряпано! — И скрылась ещё проворнее, чем показалась.　

Пока Пётр Никитич раздевался, на столе уже появились тарелки с огурцами, груздями, пирог с рыбой, пирог с маком и ещё какие-то печенья.　

— Ну, ну, чего вылезли? Неуж людей-то не видывали? — крикнул Харитон Игнатьевич на своё потомство, высыпавшее из кухни в количестве шести душ. — Подите отсюда, вот я вас ужо! — пригрозил он, топнув ногой. Дети робко вышли из комнаты, и засученная рука хозяйки захлопнула за ними из кухни дверь.　

— Ну, как живёшь? Чего долго не заглядывал к нам? — спросил Харитон Игнатьевич гостя, запивавшего горячим чаем съеденный ломоть пирога с рыбой. — Я нынче, признаться, собирался съездить к тебе, — продолжал он, — хочу, слышь, лавку сооружать да посадить в неё Васютку. Уж парню четырнадцатый год пошёл, а он без пути в доме мотается. Благословишь ли?　

— Чем торговать-то намерен? — спросил Пётр Никитич, ковыряя в зубах спичкой.　

— А так, братец мой, разной разностью, а главнее всего деревянной посудой. Временами здесь на неё большой спрос, а взять негде. Оно дело-то не ахти какое, а всё, при сноровке, копейка набегать будет!　

— Будет, это и говорить нечего! — согласился с ним Пётр Никитич.　

— Копейка набегать будет! — задумчиво, барабаня пальцами по столу, повторил Харитон Игнатьевич. — В околотке-то моём живут всё более мастеровые, с фаянсов-то хлебать не привычные, к дереву навык имеют. Оно хошь и по малости товару потребуется: кому ложка, другому чашка, третьему жбанчик, а всё в год-то, гляди, и на круглую сумму набежит. Да и парню-то дело будет; пора и ему сноровку набивать. А без обученья-то этого, без сноровки-то как ты его в свет-то пустишь. Ведь тёмный человек выйдет, коли талану-то ему не привьёшь! Да