Избранное - Николай Иванович Наумов

штобы за каждое слово пять рублёв брать, а? Я, может, слово с сердцов скажу, а ты и пиши его в лепорт, обижай человека пятирублёвкой, а? Не-е-ет! Ты рабочего человека блюди, ты к его копейке не касайся ни под каким видом. За леность дери, хошь спи, говорю, на шкуре-то, толста — сдюжит. Но к копейке — избави тебя Господи касаться! Понял этот мой завет?..　

— Понял.　

— Так и пиши, а теперь, стало быть, ты мне господин, я те слуга, а допрежь только задаток, брат, выложь! Э-эх, Пётр Фёдорыч, продолжает Дмитрий, пересчитывая данные ему деньги. — Уж надоть бы с тобой исшо стаканчик, будто для почину, а? Дашь, што ль?　

— Вот ты и напьёшься, Дмитрий, и пойдёшь курить, и задаток весь спустишь с рук, — оговаривается доверенный.　

— Спать уйду, не трожь ты меня энтим словом.　

— Ну, смотри же.　

— И только ты крикни: «Митрий, в дорогу!» — сейчас, как встрёпанный, выскочу, ей-богу! Э-эх, Пётр Фёдорыч, уж ты, миляга, ведь знаешь меня… ра-а-аботник я, у-у, ух! Разнесу, де-е-ержись только!..　

— Работник-то, работник — чего говорить!　

— Ну, и всё тут слово, а теперь я, братец, на воле, теперь ты меня не обижай! Стаканчик-то, милый, исшо впору мне будет — налей.　

Дмитрий ещё выпивает стакан и, окончательно расчувствовавшийся, доверяет по безграмотности подписать за　себя контракт, который ему даже и не читается. Деньги, полученные в задаток, исчезают из его рук в первые же дни, и, сумрачный, как туча, он идёт в партии на прииски, где, конечно, выговоренный им завет не касаться к заработанной копейке остаётся без исполнения.　

На обширном дворе Кузьмы Терентьича, на улице, около дома его и флигеля, в котором помещался ренсковый погреб, теснилась партия рабочих, готовых к отправке; за плечами их на опоясках, перекинутых крест-накрест, болтались холщовые мешки; у иных весь походный багаж заключался в каком-нибудь узелке с караваем хлеба да десятком-двумя варёных яиц. Из окон соседних домов с любопытством выглядывали женские и детские головы; у ворот стояли Т…ие мужички, вышедшие проводить своих тароватых гостей. Партия рабочих теснилась около дома Кузьмы Терентьича в ожидании поверки доверенного, все ли нанятые им люди налицо.　

На одной из ступенек крылечка дома Кузьмы Терентьича сидели Дергач, Изот и ещё несколько человек рабочих; кто бы взглянул теперь на Дергача, тот не поверил бы, что это тот самый щеголеватый князь, хвастливо кидавший несколько дней тому назад пригоршни денег. Он был в старом зипуне, в войлочной шляпе, и только бродни на ногах его отличались свежестью.　

— Энто што-о!.. — говорил он, надвинув шляпу на глаза и почёсывая правою рукою затылок. — Энто исшо в меру куражится, энто исшо што за кураж: час, другой подождать его? Нет, брат, другой из ихнего брата дрыхнет себе до полсуток, почесть, а ты стой на ногах ни свет ни заря, да выжидай его. А энтот што-о!.. энтот смиренный…　

— Нешто ты знаешь его?.. — прервал его один из молодых рабочих, стоявший у крылечка, опершись на лавку.　

— Ты спросил бы лучше, кого и чего я не знаю, обстоятельней бы было!.. — продолжал он, — я знаю с коих ещё пор, когда его впервые в контору-то привезли, почесть, ещё мальчиком: на моих глазах он все должности происходил. Ну, теперь, вишь, из посконного-то ряду в доверенные вылез… чин тоже не малый…　

— И доходный?　

— И… и… доходу им от нашего брата… знай загребай… на то и должность эта, штобы рука длинней меры росла… уж коли ты увидишь человека, у коего, к примеру, рука как грабля, так уж и знай: што али он управляющим на промыслах был, али доверенным, заключил Дергач, сдвигая шапку на затылок. — Эх-ма-а! — протянул он. — Вот уж на пятый десяток перекатил, братцы… Тридцать годков без удержу таёжные-то　тропы топчу… Ну, не видывал ещё среди служащих подходящего человека, штобы теперича сказать можно было: дай ему Господи добро здоровье. Не видывал!.. Баклан!.. — неожиданно крикнул он. — Э! Баклуха! — повторил он.　

— О-о-о!.. — отозвался стоявший у ворот пожилой уже рабочий с мясистым наростом на шее, отчего голова его казалась несколько склонённой на сторону.　

— Подь сюда, присядь, чего у Кузьмы ворота-то заместо столба подпирать? Вот, братцы, ровесник, почесть, вместе мы с ним впервые на работу эту пошли, да вот сызнова вместе угодили, видать, уж в последний!　

— Не зарекайся!.. — отозвались слушатели.　

— В жисть свою на себя зароков не клал и класть не буду, знай!.. Как ты можешь, немощный человек, зароком утруждать свою совесть, што вот-де этого, аль того не сделаю?.. Коли я не знаю, чего со мной завтра будет аль што, а? А только уж годы, други, идут!.. И тот же Дергач, да не тот уж становлюсь, чую!.. Э-эх, не тот!.. Энто кто бы на меня посмотрел годков двадцать назад, а-а?.. И… и был конь, ну, изъезжен!.. — с какою-то грустью в голосе произнёс он. — Изъезжен! — повторил он, тряхнув головой, отчего шапка снова подалась на затылок. — Энто теперь в ину пору подумаешь: што есть человек?.. брение, истинно!.. Это в Писании сказано. Спервоначалу-то это, с молодых-то годов, прибыток льстил, рвался бывало ведь из кожи, штобы тебе теперича лишний рубь в карман залучить; а не было во мне энтой струны, други, штобы к хозяйству приручиться.　

— Да ты откелева, Дергач, родом-то будешь? — спросил его один из слушателей.　

— Отсюда, брат, не видать, далёко!..　

— Дом где есть, што ль?　

— Был бы, как бы захотел, может, почище, чем у Кузьмы… да-а, был бы… Н-ну, не тянет. И штой-то я за человек, други, в понятие взять не могу. Верь… Сколь этих денег, што воды, между пальцев просочилось, страсть!.. В ину пору даже тоска изнимет, особливо разнеможешься когды, што зря их побросал. И мог бы я жить, милые, припеваючи, в полном коште, не натруждая спины, Ну… попадут только, проклятые, в руки, так словно, слышь, пальцы жгут, словно уголья, говорю… диво ж вот! Нет уж, други, видать, энто дело такое, што раз ты пошёл по какой дороге, так уж тебя, што упрямого мерина, ничем с неё не своротишь.　

— Василь Петрович! — неожиданно прервал его Изот, по лицу которого при последних словах его пробежала злобно-лукавая улыбка, — ты што это в меланхолию-то