Избранное - Николай Иванович Наумов

что ж ты маковничка-то не прикусишь, — спохватившись, пригласил Харитон Игнатьевич, — хозяйка-то хошь и похвалилась, что ничего не стряпала, а ровно чуяла, что ты приедешь, мёду-то в пирог подмесила не жалеючи!　

— Сыт уж… благодарю!　

— Ешь крепче! Дорогой-то, поди, всю кладь в брюхе уколотило, порожнее-то место найдётся. По нынешнему пути ухабинами-то всю душу, поди, выколачивает, а?　

— Отшибает, хвалить нечего!　

— Надолго к нам в гости-то?　

— Завтра к вечеру надо бы домой собраться! — ответил Пётр Никитич, накрывая блюдце опрокинутой вверх дном чашкой, и, вынув ситцевый клетчатый платок, отёр пот, выступивший на лбу.　

— Пей ещё, что ты мне дно-то у чашки показываешь? Погрейся, ну, ну!　

— Уволь, не могу более!　

— Ну, ну! Не могу! Эко, в кои-то веки заглянет, да от еды и питья в отрек! Пей, полно! Дарья, прими-то чашку-то да плесни в неё свеженького! — крикнул Харитон Игнатьевич, и, несмотря на все усилия Петра Никитича освободиться от угощения, в руках его снова оказалась чашка с свеженалитым чаем. — Водки ты не употребляешь, ешь, что девка перед венцом, по зёрнышкам, — чем и угощать тебя, не знаю! — говорил Харитон Игнатьевич. — Дело какое есть, что в город-то заглянул к нам? — спросил он после минутного молчания.　

— У нас без дела, Харитон Игнатьевич, часу не пройдёт, такое уж ведомство! — ответил Пётр Никитич, прихлёбывая с блюдца чай.　

— Где люди, там и дела, чего говорить; всякому жить надо, пить, есть хочется! Где на честный манер, где обманом, а всё снискивай кусок… Как пробудешь без хлеба-то? — задумчиво произнёс Харитон Игнатьевич. — А какое дело-то встретилось? — как бы вскользь, к слову, спросил он.　

Опрокинув на блюдце допитую чашку, Пётр Никитич отёр платком лицо и окинул исподлобья пристальным взглядом своего собеседника.　

— Дело-то у меня встретилось, Харитон Игнатьевич, такого сорта, что сказать-то его можно только за большие тысячи! — ответил он.　

— Хе-хе-хе… Какие ноне у тебя дела завелись, а? Ну, ну, я и пытать не буду, подожду, пока поболее тысяч накопится!　

— А много ли скоплено их, скажи-ко? — шутливо спросил Пётр Никитич.　

— Не успел приехать, да уж и сказывай тебе, сколько тысяч накоплено. А ты посиди, обогрейся! Что до время чашку-то накрыл, аль узор-то на дне её приглянулся? — спросил он. — Пей-ко ещё чаю-то, ну, ну…　

— И рад бы потешить тебя, да не могу…　

— Ну, не можешь, так не насилую; всякий своему животу меру знает! Так какое же это дело-то у тебя встретилось, что за тысячи сказывать собираешься, а? — снова спросил он, снимая пальцами нагар с сальной свечи и отирая их о голенище своих высоких смазных сапогов.　

— Компаньона ищу!　

— На какую же забаву он понадобился тебе, а?　

— Забава-то, на мой бы ум, не скучная, Харитон Игнатьевич… — с иронией ответил Пётр Никитич. — Помогать мне лопатами деньги загребать…　

— А-а-ах, окрести тебя воротом! — произнёс Харитон Игнатьевич, и живот его заколыхался от тихого, беззвучного смеха. Спустив синий поясок на рубахе пониже живота, он с усмешкой продолжал: — Ну, на этакую забаву, по нонешнему времени, охотников много найдётся, только клич кликни!　

— Найдётся-то много, да не всякий к моей-то мерке подойдёт! В компаньоны-то мне, Харитон Игнатьевич, требуется человек с особыми приметами!　

— О-ох! Ну, так я, стало быть, не гожусь; у меня и в пачпорте сказано, что особых примет нету, хе-хе-хе… А я уж было и уши развесил. Экое горе-то!　

— Не горюй до время, приметы-то эти в пачпорт не вписываются; кто не брезглив, склёвывает червячка, не боясь крючка, да не скучает о совести, тот мне и на руку!　

— А-а! Ну, по этим-то приметам я, пожалуй, и гожусь!　

— И на мой-то глаз мерка-то по росту бы тебе!　

— Гожу-у-усь, хе-хе! Одного разве побоюсь, что заботы с деньгами не оберёшься, куда их девать, не придумаешь, хе-хе-хе! — смеясь, заключил он.　

— Ну, этакая забота всякому была бы по душе; скучать об ней нечего. Деньги — товар ёмкий, кладовых не требуют, — во всякую щель влезут и вылезут. А ты вот послушай-ко лучше, чего я прочту тебе, да и смекай, — произнёс Пётр Никитич, доставая из кармана циркуляр.　

— Ну, ну, читай, читай! — смеясь, ответил Харитон Игнатьевич, опираясь локтем о стол и, нагнув ладонью шляпку правого уха, приготовился внимательно слушать.　

Придвинув к себе свечу, Пётр Никитич откашлялся и начал читать:　

«Вследствие часто возникавших в последнее время между крестьянскими обществами различных сёл и деревень, а также инородцами споров за право пользования рыболовными песками на реках, озёрами и сенокосными лугами, нередко обнаруживалось, при расследовании возникавших по сему поводу дел, что спорные угодья, не входя в земельный надел спорящих сторон, составляют собственность казны, и что, по зачислении таковых в оброчные статьи, от сдачи их с торгов в аренду в значительной мере могла бы увеличиться степень государственного дохода. Ввиду вышеизложенного предписывается X-му волостному правлению немедленно доставить сведения: 1) имеются ли в пределах волости рыболовные пески на реках, озёра или сенокосные луга, кои не отданы в　надел крестьян, а составляют собственность казны; 2) буде имеется какое-либо из означенных угодий, то в донесении необходимо точно обозначить местонахождение рыболовного песка или озера, а относительно лугов количество десятин занимаемой ими земли, а равно и расстояние таковых от населённых мест; и 3) исчислить с возможной подробностью, чрез спрос знающих людей, доход, какой могут приносить означенные угодья, дабы, соображаясь с сими сведениями, при сдаче оных угодий в арендное пользование могла быть назначена им совершенно правильная оценка».　

— Смекнул? — спросил Пётр Никитич, окончив чтение и пристально посмотрев на Харитона Игнатьевича.　

Вместо ответа Харитон Игнатьевич молча взял из рук его циркуляр и, вертя его между пальцами, внимательно осмотрел печатный заголовок, подписи членов, номер и число, каким бумага была помечена.　

— Что ж? — спросил он, возвращая циркуляр. — Стало быть, ноне все луга и рыбные пески в казну отойдут, что ли? Мне, признаться, невдомёк что-то, на что ты мне эту бумагу читал. Уж не это ли и есть то дело, с которого ты собираешься деньги лопатами загребать? — насмешливо спросил он.　

— А ты не раскусил разве? — спросил Пётр Никитич.　

— От старости, что ли,