Избранное - Николай Иванович Наумов

— Э-эх, Харитон Игнатьевич, а ещё коммерцией занимаешься! — укоризненно произнёс Пётр Никитич. — Да ведь в этом-то орешке, друг мой, золотое ядрышко лежит, для умелого человека целое состояние!　

— А-а-а? Ну, ну! — отозвался Харитон Игнатьевич, заёрзав на сундуке с несвойственной летам его живостью. — Ну-ко, ну, раскуси мне орешек-то! Ишь, ведь учёные-то люди из каждой строки золото добывают, а мы по темноте-то своей и бисер, поди, ногами попираем, да невдомёк! Тут, ровно, пишут, чтобы ты донёс в палату, какие есть в волости угодья, чтобы зачислить их в оброк да сдавать в аренду? — прищурившись, спросил он. — Так разве у вас есть экие-то угодья?　

— Про Святое-то озеро слыхал когда?　

— Как не слыхать! Так уж не оно ли золотое-то ядрышко, что в скорлупке-то энтой спрятано, а?　

— Оно, не ошибся! Ведь озеро-то не отдано в надел крестьянам, хотя они и пользуются им!　

— Ну… ну, раскусывай, раскусывай… авось разжую, хе-хе-хе… — прервал его Харитон Игнатьевич.　

— Я должен донести теперь, что в волости есть озеро, улов рыбы из которого даёт крестьянам дохода самое меньшее от　трёх до четырёх тысяч в год, и, как не отданное в надел им, оно подлежит зачислению в казённую оброчную статью.　

— Вот оно что-о-о! Ну, ну!　

— На основании этого ответа палата зачислит его в оброк и будет сдавать с торгов в аренду!　

— Э, э! Тэ, тэ! Теперь понимаю. Теперь, стало быть, всякий, кто пожелает, может взять его в аренду за себя?　

— Нет, не всякий, не торопись.　

— О-о-о! Аль и тут особые приметы понадобятся? — насмешливо спросил он.　

— Понадобятся! — сухо ответил Пётр Никитич. — Озеро должно сдавать в аренду только крестьянам.　

— А нешто человеку в сапогах к нему пути заказаны, а только для тех дорога-то на торги широка, кто бродни носит? а? — снова прервал его Харитон Игнатьевич.　

— Не отдадут тебе озера не потому, что ты сапоги носишь, а потому, чтоб отдачей его в аренду постороннему лицу не нарушить интересов и благосостояния крестьян. Палата, по зачислении озера в оброчную статью, должна назначить торги на него и предписать нам произвести публикацию по волости о вызове крестьян на торги. По закону и самые торги должны состояться не иначе, как в волостном правлении!　

— Ну, не отдадут, так и носу совать не будем!　

— Тебе отдадут его только в таком случае, если крестьяне отказались бы взять озеро. Ну, а наши крестьяне пожалеют дать за это озеро и четыре, и пять тысяч арендной платы в год…　

— Тэ-эк! Это, чего говорить, озеро бога-атое! Ну, так чем же ты хвалился в таком разе, а? — с иронией спросил Харитон Игнатьевич. — Я было смекнул с твоих слов, что ты дельце-то это обсоюзил, а оно, выходит, по поговорке: скусен пирожок, да ротик обожжёт…　

— Обсоюзил, ты не ошибся!　

— Какой же ты это дратвой союзы-то пристегнул?　

— Умственной!　

— Э, э! Дивлюсь я на тебя, Пётр Никитич: с твоим умом да талантом тебе давно бы надоть в атласе да бархате щеголять, а ты всё, грешным делом, из нанковой шкурки не вылезаешь! — насмешливо заметил Харитон Игнатьевич, окинув взглядом полинявший нанковый сюртук своего собеседника. — Ну, как же ты, к примеру, оборудуешь это дело; скажи, буде не секрет?　

— Затем и приехал к тебе, чтобы вместе его на колодку-то натянуть! Старые мы знакомые, Харитон Игнатьевич, всего с тобой видывали на веку, и худого, и доброго. Скажи по душе мне теперь: друг ли ты мне, а?　

Окинув его пристальным взглядом, Харитон Игнатьевич отёр правою рукою свою чёрную с проседью бороду и усы.　

— Кажись бы, меня и допытывать об этом не следовало, — сухо ответил он, глядя куда-то в сторону. — Припомни, сколько раз я выручал тебя из беды; ровно и теперь бы счёты-то меж нас не кончены, да я уж рукой на них махнул, не тревожу! Денег-то хвалишься лопатами нагрести, и без поминок отдашь, поди?　

— Про долг мой не сомневайся, возвращу! — ответил Пётр Никитич, слегка покраснев.　

— Давай Господи, пора бы! — снова погладив ладонью усы и бороду и не смотря на Петра Никитича, ответил он. — А только, если ты теперича касательно денег разговор-то о дружбе подводишь под меня, так лучше помолчи, не утруждайся. Денег у меня и в заводе нет. Сам нуждаюсь! — закончил он, усиленно отхаркивая слюну и сплёвывая её на пол.　

— А если мне не нужно денег? — с усмешкой ответил Пётр Никитич. — Если я спрашиваю тебя, друг ли ты мне, по другой причине?　

— На что ж это тебе занадобилось, на какие причины? Сколько помнится, мы не однова с тобой дела вершили, да о дружбе друг друга не допытывали! Разве ты был когда в моём доме постылым гостем? Разве уходил от меня не напоенный и не накормленный? Когда тебе перекусить-то было нечего, когда рыло-то все на сторону воротили от тебя, кто тебя и поил, и кормил, и в тепле-то тебе не отказывал, а-а? Ну-ко!　

— За твоё добро я и хочу отплатить тебе со сторицей. Понял ли — со сторицей! — повторил Пётр Никитич с особенным ударением на последнем слове.　

— Спасибо, что добро помнишь; ноне и за это людей благодарить надо! Да грех бы, говорю, и забыть-то меня, — добавил он. — А чем же ты заплатить-то мне хочешь? — мягким и несколько меланхолическим тоном спросил Харитон Игнатьевич, взглянув на него.　

— Для того я и спрашиваю тебя, друг ли ты мне.　

— Друг, друг! Вот те Христос! Всем сердцем расположен к тебе! — торопливо ответил он. — Чего хошь, проси — не постою, если б вот деньги были, сам бы дал, верное слово сказываю! Не гляди на меня этак-то с сумлением, — произнёс он, заметив устремлённый на него пытливо-насмешливый взгляд Петра Никитича. — А может, не выпьешь ли рюмочку; всё бы обогрело с дороги-то. Одна-то рюмочка — не беда, сказывают, другая-то лиха!　

— Не пью, спасибо, да мне и не холодно!　

— Ну, твоя воля! Мадерцы бы надоть, да вишь — горе, в запасе-то