Избранное - Николай Иванович Наумов

и винными складами. Сделавшись одним из крупных капиталистов и душою высшего губернского общества, Иван Степанович тяготился службою, редко заглядывал в округ и поговаривал даже о выходе в отставку, если б его не задерживало благосклонное внимание к нему начальства, ценившего в нём не ум, но честность.　

Окончив распоряжение, Иван Степанович отпустил повара и приказал лакею подавать одеться. В это время горничная доложила ему, что его желают видеть по весьма нужному делу писарь X-ой волости и мужики с просьбой, «пришедшие ещё до света», — добавила она.　

— Что там такое? Что им нужно? — с неудовольствием спросил он и приказал ввести просителей в переднюю, предупредив горничную наблюсти, чтобы они вытерли ноги и не натоптали на ковре. Тщательно вымытый и причёсанный, с дорогими перстнями на пальцах и запонками на груди белоснежной сорочки, в безукоризненно сшитом фраке, вышел Иван Степанович в переднюю, где в ожидании его стояли у порога крестьяне, а поодаль от них Пётр Никитич.　

— А-а, Болдырев! Ну, что такое? Какое такое дело? — спросил он, кивнув головой на низкие поклоны крестьян и пристально рассматривая порыжевший нанковый сюртук Петра Никитича и шаровары его с побелевшими коленями.　

— Извините, ваше высокородие, что осмелился беспокоить вас, но встретилось не терпящее отлагательства дело, — отчётливо ответил Пётр Никитич, слегка склонив голову на правую сторону и стоя перед ним с полузакрытыми глазами, как бы не вынося блеска, каким обливал его Иван Степанович.　

— Хорошо, после объяснишь, — прервал его Иван Степанович. — Ну, а вам чего нужно? — спросил он, обратившись к крестьянам.　

— Окажи нам защиту, милостивец; за тем и пришли к тебе! — в голос заговорили они, сопровождая слова поклонами.　

— В чём защиту, от кого? Вы какой волости? — спросил он.　

— Белоярской, и села-то Белоярского! Мир нас выбрал ходательствовать пред тобой! — начал низенький, коренастый старик с нависшими на глаза бровями, из-под которых искрились чёрные проницательные глаза. — Обидит нас, батюшка, голова наш, Семён Алпатыч, с зятеньком своим, Антон Прокофьичем! Силы нет владать с ними, заступись! — И старик низко поклонился ему.　

— Чем же обидят, ну?　

— Много делов-то за ними, о-ох! Коли всё-то посказать, и до вечера время не хватит… Мы, то есть, из села-то крадучись ушли: опаска брала, чтоб не проведал голова-то, что к тебе идём, да не запер бы нас в волость…　

— Разве случалось, что он запирал в волость, кто шёл на него жаловаться… а?　

— Всячины у нас деется, батюшка! И не на такие дела востёр Семён Алпатыч, — продолжал старик. — Запереть-то в волость не мудрое дело! Судись там с ним из-под замка-то.　

— Осмелюсь доложить, ваше высокородие, я не раз слышал, что у них в волости действительно случаются продолжительные аресты без суда и следствия, — почтительно заметил Пётр Никитич, прервав старика, с удивлением посмотревшего на неожиданного заступника.　

— Не верится что-то. Я знаю, голова у них степенный и рассудительный мужик.　

— Это точно, ваше высокородие, он очень рассудительный человек, — с улыбкой, откашлявшись в руку, продолжал Пётр Никитич, — но я слышал недавно, что он сельского старосту деревни Черемши, превысив власть, продержал две недели под арестом и до того застращал его, что он будто бы представил в подать фальшивый кредитный билет, утаив настоящие деньги у себя, что тот и заикнуться не смеет теперь о жалобе на него.　

— Давно это случилось? — спросил Иван Степанович, нахмурив брови.　

— Недавно, как слышал я.　

— И это правда?　

— Так точно-с!　

— Странно! — задумчиво произнёс Иван Степанович. — Отчего же до сих пор никто не довёл об этом до моего сведения, а?　

— Не могу знать, — ответил Пётр Никитич.　

— Удивляюсь… — произнёс Иван Степанович, с изумлением пожав плечами. — Что это за народ! С них хоть с живых кожу сдирай, они всё будут молчать!　

— И сдирают, батюшка! И кожу-то сдирают, и что под кожей-то есть, и то поскоблят! — подхватил старик. — И плачешь, да молчишь: он властный человек, богатый, а мы-то что супротив него? Вон теперь зятёк-то его как мир-то обидел, один Бог только видит. Лужок у нас есть. Мы сообча и косили на нём. Только в прошлом году зять-то головы, Антон Прокофьич, и пристань к нам: отдай ему этот лужок на лето в аренду! Скот он скупает по деревням-то, сена на прокорм-то его в зиму много требуется, покупать-то надсадно, вишь, карману-то… всё как подешевле норовит. Ну, и вздумал лужок у нас в аренду взять для сенокосу. Мы-то и не хотели, признаться, отдавать, так голова-то пристал к нам — отдайте да отдайте; плату дали хорошую, нечего сказать: сто двадцать рублёв за лето мы взяли с него. Ладно! Условие сделали в волости как следует. Мы-то, признаться, и не хотели условия-то делать: в отпор, мол, не пойдём, коли слово дали; так голова же тогда и настоял, что без условия не можно. Сделали. Только нонче, как пришёл сенокос-то, мы по порядку поделили, как, значит, промеж себя луг, скосили, сметали стоги, всё ничего, всё молчал наш Антон Прокофьич. Только, когды уж управились делом, он и вступись: по какому-де праву мы на чужом лугу хозяйствуем? «Как на чужом? — говорим ему. — Луг наш, мы тебе отдали его только на одно лето». — «Нет, говорит, луг мой, а вашим он будет по скончании трёх годов, как в условии сказано!» А в условии-то они, ваша милость, заместо одного-то лета　на четыре годочка вписали! Вот какие дела у нас делаются! Совсем теперь без сена остались, скотина хошь пропадай! Кое-где по болотцам покосили, и всё тут. То ись за работу-то нам не заплатил: вольно, говорит, вам было очертя голову косить-то!　

— А точно ли вы на одно лето отдавали луг? Верно ли это? — спросил Иван Степанович, прерывая старика. — Смотрите, говорите да обдумывайте. Ведь вы обвиняете волость в подлоге, в фальшивом составлении условия! Когда условие-то заключили, пили вино?　

— Пили! Был этот грех, батюшка!　

— Допьяна пили?　

— Пошатывало, не потаимся! Голова-то на угощение не поскупился, все были довольны.　

— Ещё бы довольны не были! Вы за ведро-то душу продадите, знаю!　

— Полно, милостивец! — тоскливо глядя на него, ответил старик.　

— Сами же, верно, спьяна отдали луг на четыре года, — разгорячась, говорил Иван Степанович, обратившись к Петру Никитичу, —