Избранное - Николай Иванович Наумов

не держу! Э-эх! Как бы все-то, говорю, добро моё　помнили, не валились бы теперь заборы у дома, не ходил бы я в поддёвке, не перебивался бы с денежки на денежку, — внезапно переменив тон и грустно качая головой, продолжал Харитон Игнатьевич. — Вот детки теперь подрастают, занятие надо им дать, а на что поднимешься, где капиталы-то? — певучим голосом закончил он.　

— Не скучай, помогу и деток устроить, и заборы новые поставить…　

— Пошли тебе Господи за твоё раденье! Ты не в других, помнишь добро. Разве только на словах, может, помочь-то сулишь мне, а до дела коснётся, так стороной друга-то обойдёшь? Чем же ты, к примеру, помочь-то мне собираешься? — нежно заглядывая ему в глаза, спросил он.　

— На поправу хочу тебе Святое озеро в аренду отдать за сто рублей в год… Хочешь, а-а?　

— За сто рублей в го-о-од?! — удивлённо спросил Харитон Игнатьевич.　

— Может быть, и дешевле ещё, может быть, и за пятьдесят рублей его купишь…　

— Ты… ты… ты… в уме ли, Пётр Никитич? — заикаясь и пристально глядя на него, спросил он. — Ты пощупай кудри-то на макушке. Да разве может это статься, чтоб угодье, которое даёт на пять, на шесть тысяч товару в год, отдали за сто рублёв, а?　

— Говорю, так, значит, можно!　

— О-о-ох ты, Господи! Да нет, это ты смеёшься надо мной… — произнёс он, махнув рукой и быстро отвернувшись от него. — Грех бы, говорю, этак-то!　

— Хочешь или нет, скажи мне одно… — как бы наслаждаясь его сомнением, спросил Пётр Никитич.　

— А-а-ах ты, Боже мой! Да неуж это можно, а-а? Да ведь после этого… что ж? Ведь это ты навек счастье даёшь! — отрывисто говорил он, захлёбываясь от волнения. — Да неуж это, слышь, можно? Ты, ты… Уверь меня, ты того, а? Мне сдаётся всё, что ты это ради смеха говоришь. Да ведь коли это правда, так чего же тогда будет-то с нами?　

— Ничего… Вот тогда вместо нанки-то и принакроемся атласом да бархатом, хе-хе-е… А особенного ничего не произойдёт!　

— Ну, Пётр Никитич, если ты теперича всё это в сущую правду говоришь, — с особенною торжественностью в голосе начал Харитон Игнатьевич, вставши с сундука, — то вот тебе угодник божий Никола в свидетели, по гроб жизни буду тебе первый слуга и друг. Проси, чего ты от меня хочешь, без слова отдам. Проси, чего тебе только надоть, заикнись!　

— Мне ничего пока не нужно.　

— Денег тебе надо?　

— Не нужно.　

— Ты заикнись, заикнись, говорю тебе, попроси. Есть ведь у меня деньги-то, слава тебе Господи, не оскудел я… Я ведь это даве только попытать тебя хотел, говорил, что ни гроша нет. Я ведь простой человек, сам ты знаешь, последнее отдам! Да что ж это мы всухомятку речь-то ведём, прости Господи. Дарья! — подойдя к двери, крикнул он. — Запеки-ко нам селяночку с груздочками, авось до утра-то и не замрём, — притворив дверь и снова присаживаясь к столу, произнёс он. — Одного я только в толк не возьму, друг ты мой сердечный, — снова тоскливо и нараспев начал он, — сам же ты сказал, что озеро если и обратят в оброчную статью, то всё-таки сдадут его в аренду крестьянам, а постороннего человека и коснуться к нему не допустят. Так как же ты наградить-то меня им хочешь, а-а?　

— Уж это моё дело; будь в покое…　

— Разве, может, у тебя на примете закон этакой есть, а? — полюбопытствовал Харитон Игнатьевич, будто не расслышав его ответа.　

— Нет!　

— В толк не возьму, как ты это сорудуешь?　

— Прежде время тебе и знать не нужно; или сомненье-то мучит тебя, а?　

— Томит! Чудно как-то кажется! И верный ты человек, знаю, что зря слова не вымолвишь, а всё — нет-нет, и засосёт под сердцем-то, словно червь какой! Вот я было обрадовался словам-то твоим, а теперь сызнова тоскливо стало. Не верится! — грустным, разбитым голосом говорил он.　

— Верь не верь, а сказал тебе — сделаю, так сделаю! Чем сомненьем-то мучиться, поговорим-ко лучше об условиях, на каких я намерен отдать тебе озеро, чтоб после греха между нами не вышло, оглядки бы не было.　

— Избави господи от греха да оглядки; да нешто я плут какой, а? — обидчиво ответил Харитон Игнатьич.　

— Плут не плут, а случай неровен, Харитон Игнатьевич. В таких делах аккуратность первое дело!　

— Ну… ну, будь по-твоему, — согласился он, — пощиплем пуху у непойманной птицы! Хе-хе!.. говори.　

— Прежде всего скажу тебе, что озеро ты возьмёшь с торгов в аренду на одного себя. Сами ли мы будем хозяйничать на озере или сдадим его от себя в аренду крестьянам, об этом поговорим после, когда увидим, что будет выгоднее!　

— Известное дело, обувь-то примеряют, когда она сшита, — заметил Харитон Игнатьевич, — а она, вишь, пока ещё умственной дратвой стачена, хе-хе-е!.. Ну?..　

— Главная причина тут в том, Харитон Игнатьевич, — продолжал Пётр Никитич, не обратив внимания на колкое замечание его, — что имя моё в этом деле не должно упоминаться, как будто бы всё это помимо меня будет делаться, a я ничего не знаю и не ведаю, арендуешь ты озеро или нет, понял?　

— A-a-a! — протянул Харитон Игнатьевич, вопросительно приподняв брови. — Стало быть, ты совсем как бы втуне будешь; к примеру теперича взять, как бы никакого касательства к озеру не имеешь?　

— Да, да, пока, до время, а там, что далее будет, увидим!　

— Понял… понял! — ответил он, кивнув головой и погладил ладонью усы и бороду, желая скрыть радость, сверкнувшую в маленьких карих глазах его. — Стало быть, дратва-то, какой ты обсоюзишь это дельце-то, будет с изъянцем… хе-хе-е… ну что ж! Я уже сказал тебе, что не брезглив, мне всё на руку… всякая обувь по ноге…　

— Знаю, знаю! Поэтому на всякий случай, — продолжал Пётр Никитич, — мы сделаем между собою документик, к примеру, — вексель, что будто ты занял у меня пятнадцать тысяч рублей серебром наличными деньгами, с обязательством уплатить их по востребованию мне или кому прикажу я!　

Харитон Игнатьевич с минуту сидел совершенно неподвижно, пристально посматривая на своего собеседника.　

— То есть как это — вексель? — спросил, наконец, он. — С какой это