Избранное - Николай Иванович Наумов

— От селянки я не прочь, кушанье хорошее…　

— Люблю я её, особливо когда это с пылу-то она, да шипит, это, шипит, хе-хе, а груздочки в ней так и прискакивают, словно заманивают тебя, хе-хе… как ты теперь меня, к слову сказать. Откровенный ты человек, Пётр Никитич, люблю я таких-то, что начисто узоры выводят, право! Теперь и я тебе скажу своё душевное слово: не сердись ты на меня, что я тебя по колочёным-то рёбрам щупал, это я тебя нарочно пытал, что можно ли ещё с тобой тёмные-то дела вести, не возьмёт ли опаска…　

— Ну, можно ли? — с иронией спросил Пётр Никитич.　

— Дока, брат, ты, до-о-ка! Вот уж про тебя можно сказать твоё же слово: что со всякого крючка сорвёшь червячка! Откровение это тебе Бог дал!　

— Не пожалуюсь, умом не обижен! — самодовольно ответил Пётр Никитич.　

— О-о-ох… великое дело, коли ум в человеке есть, — качая головой, глубокомысленно продолжал Харитон Игнатьевич. — С умом человеку и родительского наследья не надоть. Спросите меня, с чем я жить пошёл на белом свете, а-а? С двумя гривнами. А, слава тебе Господи, и домик сорудовал, и в домике теперь пустого места не найдёшь. До тридцати лет у всех на языке был Харитошкой, а теперь всякий ко мне с почётом да уважением относится, всякий чтит меня Харитоном Игнатьевичем. А всё ум, ум! Не будь у тебя ума, разве ты бы додумался до этакой фортуны, а? А векселя, друг, я всё-таки не дам тебе! — лукаво, но пристально посмотрев на него, заключил он.　

— Не дашь, так к другому пойду!　

— Хе-е, хе-хе-е-е! Знаю, знаю, милый ты человек, что на этакую рыбу, как Святое озеро, самоловов много найдётся; да не бойся! Это я так, шучу. Страсть моя, друг, шутки шутить. Другой, кто не знает меня, подумает, что я невесть какой плут, а я, по душе тебе скажу, — простой человек, что твой младенец, ей-богу. А поломаться люблю… люблю…　

— Со мной бы нечего шутки шутить, Харитон Игнатьевич, насквозь друг друга видим!　

— А всё ж как-то вот легче стало, любовней ровно, как супротивным-то словом перекинулись. По крайности, увидели, что друг друга стоим, хе-хе-е!.. Дарья, неси-ка селяночку-то, коли готова! — благодушным тоном крикнул Харитон Игнатьевич, подойдя к двери. — Вот, друг ты мой, — снова　начал он, когда в комнату вошла жена его, неся в руках тарелки и чистую скатерть на стол, — разведи меня с бабой, озолочу! Ну что, как в купечество выйдешь, как ты в люди-то с этаким перестарком покажешься, а?　

— О-ох, уж молчал бы, купец! Кто тебя ещё в купцы-то пустит, спросил бы наперво! — ответила жена, обведя его насмешливым взглядом и, быстро отодвинув стол от стены, накрыла его скатертью.　

— Хе-хе-хе-е!.. Заживо тронуло! Ну, ну, не сердись, Дарья Артамоновна, я ведь шучу! На нас и в мещанстве Господь оглядывается! — произнёс Харитон Игнатьевич, хлопнув её ладонью по широкой спине. — Двоих укомплектует, а-а? Вот нам какую под старость Господь супругу послал, хе-хе-е! — обратился он к Петру Никитичу.　

— Тьфу ты! — сплюнув, произнесла Дарья Артамоновна и поспешно вышла из комнаты, сопровождаемая весёлым смехом друзей.　

На следующий день, часу в десятом утра, Харитон Игнатьевич подвёз Петра Никитича к одноэтажному деревянному дому, стоявшему внутри обширного двора, обнесённого с улицы резною деревянною решёткой. Дом стоял в центре города, на одной из лучших улиц, и принадлежал уездному исправнику Ивану Степановичу Кашкадамову. Пройдя чисто выметенный и усыпанный песком двор, Пётр Никитич вошёл в людскую, помещавшуюся во флигеле, позади дома. У конюшен суетились кучера, чистившие лошадей: два конюха обмывали щёгольскую полуколяску, недалеко от них на завалине сидело четверо крестьян, пришедших ещё на рассвете и терпеливо ожидавших, когда их примут и выслушают. Просители были старики. Осеннее солнце обливало ярким светом загорелые морщинистые лица и их серые, из домашнего сукна, зипуны. Что-то грустное проглядывало в этой молчаливо сидевшей группе, пришедшей, может быть, за сотню вёрст, оторвавшись от неотложных работ по хозяйству. По двору суетливо перебегали из флигеля в дом горничные, то с чайной посудой на подносе, то с самоваром и кофейником, утюгом или выглаженной юбкой. Каждый раз, как только отворялась дверь во флигеле или в доме, просители, точно по сигналу, поднимались с завалины и обнажали свои лысые головы, обрамлённые прядями седых волос; но, видя, что на них никто не обращает внимания, медленно садились один за другим, перекидываясь изредка каким-нибудь словом.　

Иван Степанович Кашкадамов, сидя в это время в кабинете у письменного стола, отдавал приказания повару и эконому о необходимых приготовлениях к предстоящей охоте, к участию в которой приглашены были влиятельные лица местной администрации. Красивое лицо его было крайне озабочено. Он постоянно хмурил брови, тёр лоб, стараясь припомнить, не упустил ли чего-нибудь из виду; несколько раз повторял одни и те же слова, перечислял одни и те же сорта вин, закусок и паштетов. Поглощённый этой заботой, он несколько дней не посещал даже управления, не подписывал накопившихся бумаг, журналов и постановлений. Многие из этих бумаг заключали в себе судьбу какого-нибудь крестьянского семейства, решение давнишнего спора о чресполосном куске земли, освобождение из-под ареста какого-нибудь бедняка, но Ивану Степановичу было не до того… Он принадлежал к тому многочисленному типу людей, которые, доживши иногда до глубокой старости, не выходят из младенческого возраста, и был известен в губернии более под именем «Ванечки», и уменьшительное имя это, несмотря на солидный возраст и служебное положение, как нельзя более шло к нему. Бывши некогда адъютантом при какой-то особе, Иван Степанович считался в высшем кругу города О-а «горячей и опасной головой» и, вследствие свободомыслия, вынужден был променять военную карьеру на более скромную гражданскую деятельность. Рассказывали, что, принимая предложенную ему должность исправника, он открыто заявлял, что «каждый развитой и просвещённый человек обязан посвящать свои силы на служение интересам народа!». Как посвящал Иван Степанович свои силы на подобное служение до женитьбы своей на дочери винокуренного заводчика и золотопромышленника Пегова, о том биографы его умалчивали, иронически улыбаясь, но после женитьбы ни для кого не составляло секрета, что тесть его, в компании с ним, оцепил половину губернии кабаками