Избранное - Николай Иванович Наумов

— Свет-то ты видел ли в те поры, объяви?..　

— Видел… Как ни был пьян, да всё ещё в разуме был, не кори… Известно, мне бёдко было, ваше почтение, што робил, робил я, и потеряю своё добро; а как не потеряешь его?.. Народу-то у него много на фатере стоит и знакомого, и незнакомого… Иной, может, только и стережёт, как бы кого ошарить из нашего брата да уйти не с пустыми руками… Прихожу　к нему: так и так, говорю, Сидор Степаныч, ты дому хозяин, всегда в трезвом виде, остереги меня, яви божескую милость. Вот, говорю, семьдесят три рубля, — припрячь их… И сам ему своими руками отдал. И деньги-то были бумажками все, в стареньком платочке завёрнуты… Он исшо и сказал мне тогда: спасибо, говорит, по крайности, от греха стережёшься… Не говорил ты мне этого, а, когда деньги-то брал мои? — спросил Семён, сдвинув свои густые брови.　

— Пошто ж бы я стал запираться-то в твоих деньгах… для чего? Скажи ты мне, разумный человек, а? Семьдесят три рубля! Экое, подумаешь, богатство… а? Ну и капита-а-ал! Есть на чего глазам гореть, хе-хе!.. Ай да Сидор Макунин!.. Вот так мужи-и-ик! На старости лет до чего опустился, а! Ну, чего будешь делать, Лаврентий Митрич, суди меня, — с иронией говорит Сидор Степаныч. — Только полегче суди-то, побереги мои старые кости до другого случая: того и гляди, придёт кто ни на есть да скажет, што я у него гривну затаил, затаил, взявши на хранение… Ну, и народец же вы, приискатели! Ни Богато у вас, ни совести… Это штоб я отныне кого-нибудь из вас на фатеру пустил… да лопни мои глаза!　

— Пу-устишь!.. Ты ведь энтих случаев только и ждёшь, живёшь ими.　

— Молю тебя богом, Семён, — скажи ты мне при его милости голове, на што мне твои деньги: на смертную рубаху, што ль, покрыться мне нечем, как умру, а-а?　

— Уж это ты лучше скажи; тебе энто дело ближай знать!　

— Я тебе вот чего, срамная душа твоя, скажу; у меня капиталу-то, может, боле пяти тыщ, знай! Одной скотинки пасётся на поле — што тебе век изжить да не нажить. Да это я бы принял во внимание свою душу топить за семьдесят три рубля?　

— Твоя-то душа, брат, што пузырь, поверх всякого греха всплывает. Ишь, сколь ты правдивый человек, а? Сам же хвалишься тыщами, а на рубли позарился. Ну, не вор и ты? Э-эх, мужик, мужик! Потуда в тебе и совесть-то была, покуда карман был пуст, а деньгой-то, што волной, всякую совесть захлёстывает.　

— Сидор Степаныч, — вмешивается голова, — не паскудься ты на старости лет, выбрось ты ему евоные деньги, не убудет тебя… плюнь, говорю.　

— На чего это, Лаврентий Митрич, плевать-то прикажешь?　

— Плюнь, говорю, брось ему энти семьдесят три рубля. Послушай моего ума-разума… брось.　

— Нет уж, ваше почтение, избавь.　

— Неуж срамиться-то лучше?　

— Не по планту дело ведёшь. Это опосля того, кто ни придёт с жалобой на меня, што я притаил деньги, и раскидывай их… Покорнейше благодарю за милость, Лаврентий Митрич… Этак-то проплюёшься, милый, што опосля и сам испить захочешь, да уж негде будет. А ты веди дело до суда — ответим!　

— Захотел, штоб он отдал!.. Ему легче с душой-то расстаться, чем с рублём. А аспид, вот што… вор! Так и знай!.. Подавись ты энтими деньгами, кривая душа… Не разбогатеешь, брат, на них, не-е-ет, а на нас исшо, может, оглянется Господь, — жёлчно говорит Семён, оканчивая этими отрывистыми, льющимися из оскорблённой души словами свою жалобу.　

В тот же день вечерком, по дороге из Т…я, с холщовой котомкой за плечами, привязанной крест-накрест какою-нибудь старой опояской, идёт несчастный Семён к семье своей, немало наголодавшейся во время его отсутствия. С часу на час ожидает семья возвращения его с заработком, надеясь хоть день, два отдохнуть от тяжёлой нужды, безустанно стучавшейся с зари и до зари в их избу. Но мало радости принесёт семье возвратившийся с заработка хозяин. Поплачет жена его горькими слезами, услышав незатейливую повесть похищения денег. С улыбкой недоверия покачает головой сельский староста, пришедший к Семёну с требованием уплатить подать и недоимку, услышав эту же повесть. В уме его невольно мелькнёт: «Врё-ё — ёшь, парень, видать, што пропил!». И не далее, как на следующее лето, волость законтрактует Семёна в работу, засчитав полученные за него деньги в подать и недоимку, предоставляя семье его питаться и поддерживать падающее хозяйство, чем она знает.　

У опытных домохозяев, хорошо изучивших характер и наклонности рабочих, расчёты с ними не порождают никаких жалоб и недоразумений.　

— Ну, што, соколики, чай, и по домам пора, или доверенного ждать будете, а? — спросит иных рабочих, как будто невзначай, Кузьма Терентьич, от опытного глаза которого никогда не ускользнёт, что средства его жильцов плохи, и если вовремя не рассчитаться с ними, то, значит, наверное потерять свою выгоду.　

— Аль уж наскучили тебе, Кузьма? — спросит иной из них.　

— И не думал скучать… Это с экими-то молодцами да скучать!.. Да вы одной прибауткой меня на год натешили, право. Ведь экие груздочки, как вы, чай, по нашей тайге только и растут.　

— Пожалуй што в другом месте не сыщешь, — хвастливо соглашается с ним рабочий.　

— Особливую бы плату положили из-под рук-то на вас поглядеть, ей-богу, — не без иронии говорит Кузьма Терентьич.　

— Э-эх, Кузьма Терентьич, уж экого хозяина, как ты, не наживёшь! — восклицает кто-нибудь из них.　

— О-о! люб, што ли, вам?　

— Утешение!..　

— Ну, слава те, господи, што потрафил.　

— Утешение!.. Вот тебе верное слово!.. И напоишь, и накормишь, и теплом обогреешь, да в ту же такцию ещё и похвалишь!.. Ну где же ты сыщешь экого хозяина, а-а?　

— По жильцам, сказывают, и хозяин, други! — серьёзно замечает Кузьма Терентьич.　

— И это верно! Ежели теперича я вот, взядши, Ферапонт Вахрушев, живу теперича чинно, как, значит, пречестным манером, никаких от меня, стало быть, качеств хозяевам, ни другим жильцам не имеется, потому как я, если и в загуле ино время состою, то всегда тихими стопами, любовно… то должен почитать экого жильца, хозяин, а?