Избранное - Николай Иванович Наумов

— Хорошие люди… Одно скажу всем и каждому, чистые люди, степенные, и в расчёте теперича примерные люди, без спору, без свары, не токмо как другие.　

— За што же ты ограбил нас?.. Нешто мы наели у тебя на двести рублёв в триднадцать-то дней, а?　

— За што вы, Марк Антоныч, иго-то это на нас наложили? — спросил и старик Матвей, также подсаживаясь к нему.　

— А-ах, други… други!.. Умные вы люди, всем и каждому скажу — умные, а нет в вас энтой точки, штоб рассчитать, как оно чего всё стоит… не-ет!.. Неуж мало тревоги и беспокойства с вами-то, а-а? Да жизть ведь в ину пору проклянёшь, а вы говорите — обобрал…　

— Обобрал!..　

— Милые, перекрещуся — не грешен… Вот святитель Микола, угодник божий… да пусть он разразит меня на месте, коли я грешен в эфтом.　

— Вор ты, Марк, это тебе и Микола угодник скажет.　

— Ну… молчу, пущай будет по-вашему — вор так вор.　

— Грабитель!..　

— Снесу… всё снесу; говорите, чего хотите. Пущай вот разразит меня Владычица небесная, коли я вот хоть одну копейку с вас лишку взял. Пущай.　

— И копейки лишку не брал?　

— Не грешен.　

— Перекрестись!　

— Изволь, икону сниму, коли на то пошло.　

— Снимай.　

— Сниму, изволь!　

И Марк Антоныч, поднявшись на лавку, сиял висевшую на гвозде икону Николая чудотворца и, перекрестившись, приложился к ней.　

— Видали? — спросил он. — Пусть он разразит меня, многомилостивый, коли я по неправде…　

Но не успел Марк Антоныч окончить, как в избе раздался звук от веской пощёчины, нанесённой ему Карпом Сидорычем. Марк Антоныч пошатнулся и упал на стол, с которого полетели на пол недопитая четвертная и стакан. В избе завязалась борьба, среди которой слышались только отрывистые, удушливые слова: «сто-о-ой», «врё-ё-ёшь» и т. п. Не прошло и часу после описанной сцены, как окна Марка Антоныча были выбиты вместе с рамами, двери сорваны с петель, а на улице и в самой избе кипела одна из тех ожесточённых драк, какие надолго остаются в памяти рабочих и жителей Т…я. Одного крика: «Наших бьют!» было достаточно, чтобы разъярить и крестьян, вступившихся за своих однообщественников, и разгульную толпу рабочих. Начавшись в одной избе, драка охватывала чуть не всю улицу. Среди рёва и стона клочьями летели волосы, полы от рубах, полушубков и азямов. Сбежавшиеся волостные чины бросились в самый разгар свалки, разнимая разъярённую толпу. Драка затихла только к ночи, и сами же дравшиеся, за отсутствием медицинского персонала, подавали первоначальную помощь изувеченным и избитым собратьям, в числе которых оказались и Марк Антоныч, и старик Матвей Фёдорыч, от пышной бороды которого уцелели одни жалкие клочки.　

К концу сентября всё чаще и чаще повторялись подобные сцены; всё чаще и чаще в стенах двухэтажного здания Т…го волостного правления с криком и бранью толпятся призываемые для разбирательства крестьяне и рабочие в рваных рубахах и зипунах, с окровавленными головами и лицами. Задняя часть здания волостного правления, разделённая толстыми деревянными решётками на несколько камер, редкий день не наполняется арестованными за буйство и воровство рабочими и крестьянами, заключёнными впредь до разбирательства дела или до производства следствия чиновником земской полиции. Но до формального следствия редко когда доходит дело.　

Только об уголовных преступлениях, которых нельзя скрыть, волость доносит по принадлежности, а все остальные　дела решаются мировою. Да и трудно поступать иначе при совершенно особенных условиях жизни крестьян этого села и временно наполняющих его приисковых рабочих. Четвёртая часть последних, отдохнув день, два, идёт далее, домой; большинство же, пропив весь свой заработок, живёт в селе до приезда лиц, уполномоченных золотопромышленниками для найма рабочих на прииски. Дождавшись их, рабочие снова нанимаются на прииски, подписывают контракт, которым отдают свою личность в безотчётное распоряжение приисковой администрации, берут в задаток от двадцати пяти до пятидесяти рублей и получают рубаху, зипун или полушубок, чтобы прикрыть свою телесную наготу, так как многие из них буквально спускают с себя всё до рубахи. Из задатка рабочий расплачивается с хозяином квартиры, если оставался ему должен, оставшуюся от расчёта сумму снова пропивает и, чуть не нагой, иногда в страшный, трескучий мороз, идёт в партии своих злосчастных сотоварищей на прииски.　

Нередко рабочие, пропив два, три полушубка, покупаемые ими по дороге к прииску нанявшим их доверенным, идут уже под конец пути, окутав себя с головы до ног снопами соломы, прикреплёнными к телу бечёвками… Оригинальная картина, которая встретится наблюдателю только в Сибири и только в быту приисковых рабочих. Узкая просёлочная дорога покрыта девственным снегом, ярко сверкающим от солнечных лучей. Вверху беспредельная лазурь неба, холодная и строгая синева которого становится ещё резче от белого яркого покрова, окутавшего тополя, пригорки и леса. Дорога, как змея, вьётся иногда среди хмурых сосен, пихт и елей, стелющих по земле свои длинные лапообразные ветви, опушённые снегом, и по этой дороге вереницами бегут и прыгают, грея себя всевозможными телодвижениями, соломенные снопы, из которых выглядывают головы с закуржавевшими от мороза волосами и бородами и в редких случаях окутанные каким-нибудь платком или тряпкой.　

Не думайте встретить уныния и отчаяния среди этих оригинальных путешественников. Нет, уныние и отчаяние несвойственны этому народу; напротив, среди них чаще всего слышатся шуточки друг над другом, остроты над своею жизнью и положением, остроты над своими хозяевами и нанявшими их на работу доверенными. Кто-нибудь выкинет при этом курьёзную шутку, — пройдётся, например, колесом на руках, не хуже, если не лучше любого клоуна в цирке, и выходка его, покрытая дружным хохотом, возбуждает неудержимое веселье и вызывает залп шуток и острот.　

На пути виднеется вдали деревня, станция, где ожидает прибытия рабочих сопровождающий их до прииска доверенный, обыкновенно уезжающий вперёд. При виде деревни соломенные снопы ускоряют бег; некоторые из них мчатся к околице деревни взапуски друг перед другом, и горе, если в деревне или селе есть кабак… а в каком селе или деревне по дороге к приискам нет кабака и лавок? Снопы с шумом и гамом врываются прежде всего в кабак, и тогда всё забыто: снова начинается пир, ликованье, и никакая сила не остановит их… Иногда рабочие по два, по три дня пьянствуют в селе, и сколько курьёзных сцен проходит в