Избранное - Николай Иванович Наумов

прерываемая только жужжанием летающих мух. Рабочий со шрамом на щеке молча переминал пальцами правой руки табак, насыпанный на ладонь левой, и, набив им коротенькую трубочку, взял чубук в зубы и стал выбивать огонь, Иван Пармёныч пристально наблюдал за вылетающими из кремня искрами, точно будто подобная процедура в первый раз происходила перед его глазами.　

Один только дядя Матвей, глубоко вздыхая, порою поглаживал свою волнистую бороду да пытливо поглядывал на двух своих молчаливых сотоварищей, молодых ещё парней, по-видимому, сильно робевших перед такими авторитетами, как Иван Пармёныч, рабочий со шрамом на щеке и дядя Матвей.　

— Што ж вы, молодцы, примолкли, а? — насмешливо спросил Марк Антоныч. — Надевать сапоги-то, бежать за квасом, аль нет? — улыбаясь, спросил он.　

— Уж коли сапоги надевать, так лучше по водочку! — ответил Иван Пармёныч.　

— Обжечь штобы глоточку… Што ж, можно и за энтой причиной сходить, — недалеко; только уж допрежь расчёт подайте, а потом с вами и не сообразишь, добры молодцы… Мы уж в энтих переделках-то бывали, стережёмся оных!..　

— Бывали-таки?.. — пустив струю табачного дыма, спросил рабочий со шрамом.　

— Около вас-то потрёшься — всего испробуешь! — ответил Марк Антоныч. — А вот подайте-ко мне теперича честным манером двести рубликов.　

— Двести? — прервал его рабочий со шрамом.　

— Двести! — повторил Марк Антонович. — Потом, благословясь, мы выпьем по стаканчику, да по доброму слову и на расставь пойдём.　

— А ежели мы не хочем идти, ежели нам не время, — тогды как? — спросил Иван Пармёныч.　

— Выволочем…　

— Выволочешь? — переспросил он, в упор глядя на него.　

— Так точно… У нас это коротко делается: позовём старосту, кликнем народ, да коли путём со двора не пойдёшь, так и за вихры полегонечку из избы выволочем! А только, молодцы, я одно скажу вам: надоело мне и бабе волочиться с вами; любя сходились, любя и разойдёмся; подавайте мне деньги да и подите со Христом, — решительно заключил Марк Антоныч. — Ко мне жильцы-то почище вас просятся; от них мы настоящий доход увидим, а от эких-то, как вы, у коих и на совести, и в карманах чисто, ослобони Бог всякого.　

Иван Пармёныч и рабочий со шрамом на щеке, утопавший в густых облаках табачного дыма, молча переглянулись между собой, и по лицу Иван Пармёныча пробежала при этом лукаво-злобная улыбка.　

— Вот, Карп Сидорыч, и учи-и-ись, как добры-то люди наживаются, — начал Иван Пармёныч. — Гляди, и году не пройдёт, как у Марка новый дом вырастет, а мы-то… э-эх!.. хошь бы раз сплутовать, говорю, Бог привёл, штобы добрые люди совестью не корили! А што, Марк Антоныч, коли мы тебе не дадим энтих денег, а?.. Чего будет? — спросил он, обратившись к нему.　

— Отда-а-ашь! — самоуверенно протянул тот.　

— Поглядеть вот хочу, как ты выволакивать будешь, а?　

— Смотри, парень, не скусно покажется.　

— Испробую… И пустые щи не шибко-то скусны, да ели, грабёж-то энтот, брат, тоже мы видывали. Коли бы ты грабил исшо, да в меру… ну, куда бы ни шло, а ты уж, милый, сверх оной забрался. Потакать вашему брату тоже не доводится. Выволакивай-ко! — произнёс Иван Пармёныч, поднимаясь с лавки и расправляя свои могучие члены.　

— Оставь, Иван! — строго остановил его Карп Сидорыч, поднимаясь с лавки.　

— С хозяевами так расставаться не гожо: любя сошлись, любя и разойдёмся. Берёт он двести рублёв — и бери, пей наш пот… Вынимай-ко, братцы, деньги, с кого сколь след.　

— Позвольте, Карп Сидорыч! — начал было дядя Матвей.　

— Вынимай! — почти крикнул ему Карп. — Вы, названные сынки, распоясывай-ко кушаки да клади чего доводится, — повелительно обратился он к молодым парням, молча сидевшим на лавке и ухмылявшимся время от времени на выходки своих старших собратий.　

— Так-то вот лучше, милые! — ласково заговорил Марк Антоныч, когда рабочие, достав деньги, стали сводить между собой счёт. — Ведь вы теперича все полагаете, што вас грабят. И… и… Боже мой, сохрани, говорю, владыко небесный каждого от энтого ремесла, — говорил он, присев на лавку и жадно оглядывая ассигнации, переходящие из рук в руки между считавшимися рабочими. — Грабить! — продолжал он. — Теперича ведь в энто время тебе за пятьдесят рублёв никто свинки не продаст, потому всякий энту живность про свой обиход пасёт… Ведь я, милые, по рублю за сычуг платил, — де-е-еньги… а в другое-то время их тебе на гривну пять дадут; и судите сами, где он, грабёж-то, в чём, а-а?.. Единственно убыток, если разобрать по суставам-то, убыток, одно слово…　

— Примай нашу жертву! — прервал его Карп Сидорыч, подавая ему деньги.　

— Покорнейше благодарим, што без спору, без слова, по чести отдали. И всякому теперича закажу, што вы люди… то ись… вот как перед Богом… без сумнения, — говорил совершенно растаявший Марк Антоныч.　

— Чисто? — спросил его Карп, когда он пересчитал деньги.　

— Завсегда бы подавай Бог так получать.　

— Доволен?　

— Ах, милые!.. Если бы, говорю, только не попутал меня грех дать слово Матюшке Парвову с Щ…х промыслов, што принимаю его к себе на фатеру, и не потревожил бы вас, и сумнения бы не питал. Ну, грех попутал, не гневите уж, молодцы, — говорил он, кланяясь им. — Чего ж, водочки выпьем, а-а? — спросил он заискивающим тоном.　

— Неси!.. По чести разочлись, по чести и расстанемся! — ответил ему Карп Сидорыч.　

Не прошло и полчаса времени, как на столе появилась четвертная бутыль с водкой и плотный гранёный стакан уже два раза обошёл собеседников. Настроение пирующих было, по-видимому, самое благодушное.　

— Ну, Марк, — начал Карп Сидорыч, когда стакан ещё раз обошёл круговую, — квит мы теперь, а?　

— А слава тебе Господи, други!.. — ответил заметно охмелевший Марк Антоныч.　

— Владей нашим добром. Пущай оно тебе впрок идёт. Я тебе, Марк, вот чего скажу: будешь ты богат, и пошли тебе, Господи, боле… Грабь!　

— Милый, зачем энти слова, — укоризненно остановил его Марк Антоныч.　

— Молчи! — крикнул Карп Сидорыч.　

— Ну… ну… смолчу, изволь, потешу тебя, смолчу.　

— Грабь!.. Мы, Марк, какие люди по твоему соображению, а? — спросил, подсаживаясь к нему, Карп Сидорыч.　

— Какие мы люди, Марк Антоныч, по-озвольте попытать вас, ну будто на прощанье, на последях-то, по сущей правде? — спросил и Иван Пармёныч, также