Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

Я сжал кулаки, но ответил с притворной веселостью:

– Ma certamente! Гораздо, гораздо лучше! Кажется, Байрон однажды сказал, что женщины, как звезды, прекраснее всего по ночам? Вы найдете ее такой же, как всегда, – безусловно цветущей и совершенно очаровательной. Должно быть, причина в ее искренней, чистой душе, которая придает лицу такую небесную красоту! Полагаю, для вас будет утешением узнать, что я – единственный мужчина, кому графиня разрешала навещать себя во время вашего отсутствия!

– Слава богу! – воскликнул Феррари, осушив перед этим бокал. – А теперь скажите, дорогой граф, кто из поклонников Бахуса ужинает с нами сегодня? Per Dio, положа руку на сердце: я сейчас куда больше склонен поужинать в славной компании, чем спешить к любовным утехам!

Я хрипло рассмеялся.

– Разумеется! Любой разумный мужчина предпочтет хорошую попойку даме, будь она хоть сто раз красавицей! Вы спрашиваете, кто мои гости? Думаю, вы всех знаете. Во-первых, герцог Филиппо Марина.

– Клянусь небом! – вскинулся Гвидо. – Вот истинный джентльмен до мозга костей, чьи манеры бросают вызов всей нашей вселенной, чтобы та устыдилась самой себя и своих небезупречных повадок! Неужели он снизойдет до трапезы на людях? Дорогой граф, вам следовало заблаговременно спросить его об этом!

– Затем, – продолжил я, не обращая внимания на то, что меня перебили, – синьор Фраскетти и маркиз Джулиано.

– А вот Джулиано выпить не промах, – фыркнул Феррари, – а если еще и примется смешивать горячительные напитки – того и гляди, нанижет всех официантов на свою шпагу еще до окончания ужина.

– Что касается смешивания напитков, – холодно парировал я, – тут ему до вас далеко, caro mio.

– Да, но меня-то давно ни от чего не пробирает! – возразил он. – А его – еще как! В Неаполе мало кто может сравниться в этом с вашим покорным слугой!

Пристально наблюдая за его лицом, я продолжал перечислять гостей:

– Затем – капитан Луиджи Фречча.

– Что?! Этот неугомонный забияка? – воскликнул Гвидо. – Тот, что через слово мечет то языческие, то христианские проклятья, даже не замечая разницы между ними!

– А также прославленные синьоры Криспьяно Дульчи и Антонио Бискарди, художники, как и вы, – вставил я.

Он едва заметно нахмурился, но затем усмехнулся:

– Желаю им приятного аппетита! Было время, я завидовал их мастерству… Теперь могу позволить себе быть великодушным. Пусть забирают себе весь мир искусства – мне он больше не нужен. Я распрощался с кистью и палитрой, живописные экзерсисы остались в прошлом.

«Чистая правда», – подумал я, глядя в упор на его холеную руку, которой он подкручивал свои темные усики. На пальце сверкало, как звезда, фамильное бриллиантовое кольцо Романи. Гвидо вдруг поднял глаза.

– Продолжайте, граф, я сгораю от нетерпения! Кто там следующий?

– Еще парочка «забияк», как вы их величаете, – ответил я. – И притом французов: маркиз Д’Авенкур и красавчик капитан Эжен де Амаль.

Феррари удивленно всплеснул руками.

– Per Bacco! Два знаменитых парижских дуэлянта! Для чего вам могли понадобиться такие лихие союзники? Признаюсь, ваш выбор меня озадачивает.

– А мне-то казалось, что это ваши друзья, – спокойно ответил я. – Если помните, вы сами меня с ними и познакомили. Я ничего не знаю об этих джентльменах, за единственным исключением: они слывут приятными собеседниками. Что же касается их предполагаемого мастерства, то я не склонен верить слухам. В любом случае мой пиршественный стол навряд ли станет ареной для фехтования.

Гвидо рассмеялся.

– Согласен! Правда, эти сорвиголовы постараются все для этого сделать – они готовы затеять дуэль из-за поднятой брови. А кто еще будет?

– Неразлучные братья-скульпторы Карло и Франческо Респетти, кавалер Манчини – ученый и литератор, Луциано Салустри – поэт и музыкант, и великолепный маркиз Ипполито Гуальдро, чьи речи, как вам известно, пленяют душу сильнее, чем голос Аделины Патти. А мне остается только добавить… – произнес я с легкой усмешкой, – …имя синьора Гвидо Феррари, верного друга и преданного влюбленного. Теперь вся компания в сборе.

– Последний! Итак, всего пятнадцать человек, включая нас с вами, – весело подытожил Феррари, загибавший все это время пальцы. – Per la madre di Dio![48] С такой роскошной публикой и таким хозяином, умеющим принять и развлечь с королевским размахом, вечер получится незабываемым! Неужели же вы, amico, затеяли этот пир, только чтобы отпраздновать возвращение такого недостойного человека, как я?

– Исключительно ради этого, – ответил я.

Гвидо вскочил со стула и сжал обеими руками мои плечи.

– À la bonne heure![49] – воскликнул он. – Но почему, ради всех святых и дьявола, я удостоился такой вашей милости?

– Почему вы удостоились моей милости? – медленно повторил я. – Дорогой Феррари, разве я один восхищаюсь вашими превосходными качествами? Разве вы не всеобщий любимец? Разве не вы сами говорили, что покойный друг, граф Романи, считал вас самым близким человеком на свете после жены? Ну же! Зачем вы так недооцениваете себя?

Феррари медленно убрал руки с моих плеч и поморщился, точно от боли. После некоторого молчания он произнес:

– Опять этот Фабио! Как преследуют меня его имя и память! Я уже говорил вам, это был обычный круглый дурак. Возможно, именно его глупость отчасти и привела к тому, что он слишком сильно ко мне привязался. А знаете, я часто думал о нем в последнее время…

– В самом деле? – Я притворился, будто не могу закрепить в петлице веточку японской айвы и полностью поглощен этим занятием. – И почему же?

На его лице появилось задумчивое, серьезное выражение, смягчившее обычно дерзкий блеск его глаз.

– Я видел, как умер мой дядя, – тихо продолжил Феррари. – Это был ветхий старик, почти обессиленный… но его борьба со смертью была ужасна – нет, беспощадна! Я до сих пор наяву вижу его перекошенное желтое лицо, скрюченные конечности, когтистые пальцы, рвущие пустоту… Потом – жуткая гримаса, отвисшая челюсть, остекленевший взгляд… Фух! Меня чуть не стошнило от этого зрелища!

– Ну, ну! – успокаивающе произнес я, продолжая поправлять бутоньерку и втайне удивляясь новой страсти, бурлящей в непостоянном уме моей жертвы. – Несомненно, зрелище было тягостным… но вы вряд ли слишком скорбели: он довольно пожил на свете, и, как бы банально это ни прозвучало… все мы однажды умрем.

– Скорбел?! – воскликнул Феррари, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Да я радовался! Это был старый подлец, погрязший во всех мыслимых пороках. Нет, я совершенно не сокрушался. Но, видя его яростную борьбу за каждый вздох, я… сам не знаю почему… вдруг