Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

имеет причин примерять на себя роль Христа или даже Иуды: мы добрые друзья и собутыльники, и я ни на мгновение не допускаю мысли, чтобы такая мелочь могла смутить кого-то из нас. Не будем также забывать, что сегодня сочельник, а по словам величайшего в мире поэта, Шекспира…

Тогда, по слухам, духи не шалят,

Все плохо ночью, не вредят планеты

И пропадают чары ведьм и фей —

Так благодатно и свяшенно время[57].

Эта короткая речь была встречена ропотом одобрения и громкими аплодисментами. Маркиз Гуальдро вскочил на ноги.

– Клянусь небом! – воскликнул он. – Мы же не стая перепуганных старушенций, дрожащих перед каждым избитым «дурным предзнаменованием»! Наполним свои бокалы, синьоры! Еще вина, гарсон! Per bacco! Если бы сам Иуда Искариот, прежде чем пойти и повеситься, успел попировать так, как мы с вами, его не стоило бы жалеть! Друзья мои! Выпьем за здоровье нашего благородного хозяина, графа Чезаре Оливы!

Он трижды взмахнул бокалом в воздухе; все остальные последовали его примеру и с энтузиазмом поддержали предложенный тост. Я поклонился в знак признательности – и суеверный страх, очевидно, поначалу охвативший гостей, быстро рассеялся. Разговоры, смех и веселье возобновились, и вскоре, казалось, досадное обстоятельство было полностью забыто.

Один только Гвидо Феррари все еще выглядел несколько встревоженным, но даже его беспокойство постепенно улеглось. Разгоряченный обильной выпивкой, он вздумал бахвалиться бесчисленными любовными победами, рассказывая настолько сомнительные истории, что вызвал высокомерное изумление у герцога ди Марина, который то и дело бросал на хмельного болтуна взгляды, исполненные плохо скрываемого раздражения, граничащего с презрением.

Я же, напротив, слушал его с любезной учтивостью – поддакивал и подначивал, снисходительно улыбаясь самым что ни на есть плоским шуткам и вульгарным остротам. Даже когда Феррари переходил все границы, я лишь добродушно качал головой и мягко замечал:

– Ах, молодость! Молодость! – произнося это тихим, спокойным тоном.

И вот на стол подали десерт, а вместе с ним появились дорогие вина, которые я велел до поры до времени придержать. Все это было по очереди распробовано, оценено по достоинству и принято с неизменным восторгом. Стоит также упомянуть уникальное шампанское стоимостью почти сорок франков за бутылку – игристое и мягкое на вкус, но с огненным характером. Этот напиток обладал настолько соблазнительным вкусом, что все пили его без меры, и вскоре даже самые сдержанные гости пришли в состояние некоторого возбуждения. Антонио Бискарди, застенчивый и скромный художник, вместе со своим сокурсником Криспьяно Дульчи, обычно тишайшим молодым человеком, внезапно разволновались и наговорили кучу откровенных глупостей, касающихся искусства. Капитан Фречча заспорил с маркизом Д’Авенкуром о тонкостях фехтования на мечах, иллюстрируя свои слова ловкими ударами десертных ножей в мякоть сочных персиков, которые лежали у них на тарелках. Луциано Салустри непринужденно откинулся в кресле, так что его благородная голова покоилась на бархатных подушках, и тихим размеренным голосом читал одно из своих стихотворений, ни в малейшей степени не заботясь о том, слушают его соседи или нет. Бойкий язык маркиза Гуальдро работал гладко и безостановочно, хотя рассказчик часто терял нить своих историй и запутывался в лабиринте противоречивых утверждений. Довольно крупный нос шевалье Манчини заметно покраснел, когда он принялся хохотать без видимой причины – короче говоря, стол превратился в бурлящий водоворот возбуждения и лихорадочного безумия, который от простого прикосновения или неуместного слова мог перерасти в яростную бурю разногласий. Из всей компании только герцог ди Марина и я были, как обычно, спокойны: он отказался от шампанского, а что касается меня, то я пропустил все великолепные вина и выпил не более двух бокалов слабого кьянти.

Окинув шумное собрание внимательным взглядом, я отметил раскрасневшиеся лица и оживленную жестикуляцию гостей, прислушался к многоязыкой разноголосице, напоминавшей о вавилонском столпотворении, сделал глубокий вдох и прикинул, что самое малое через две-три минуты смогу выложить на стол козырную карту, которую так терпеливо держал в руках весь вечер.

Все это время я не спускал глаз с Феррари. Этот пустозвон отодвинул стул подальше от моего и, понизив голос, доверительно беседовал со своим соседом, капитаном де Амалем, – его речь звучала негромко и хрипловато, но все же я отчетливо расслышал сквозь шум, как он в грубоватых выражениях расписывал телесные прелести некой женщины – оставалось только теряться в догадках, какой именно. И вдруг меня обожгла ужасная мысль: я с яростью осознал, что он говорит о внешнем совершенстве моей жены с этим де Амалем, ничтожным бретером, для которого не существовало ничего святого ни на земле, ни на небе. Кровь закипела и ударила в голову – до сих пор помню, как она пульсировала у меня в висках, оставив руки и ноги совсем ледяными. Я поднялся со своего места и постучал по столу, призывая собравшихся к тишине и требуя внимания, но некоторое время смех и споры не умолкали, так что я не смог добиться, чтобы меня услышали. Герцог пытался меня поддержать, но и его старания пропали втуне. Наконец Феррари заметил мои усилия. Он обернулся и, схватив десертный нож, принялся колотить им по столу и по своей тарелке так громко и настойчиво, что шумный смех и разговоры разом оборвались. Момент настал. Я вскинул голову, поправил очки на переносице, встал и заговорил четко и твердо, прежде всего украдкой взглянув на Феррари. Тот снова лениво развалился в кресле и закуривал очередную сигарету.

– Друзья мои, – начал я, встречая с улыбкой обращенные на меня вопросительные взгляды, – я позволил себе прервать ваше веселье всего на мгновение, но не с тем, чтобы укоротить его, а скорее наоборот, чтобы придать ему новый импульс. Как всем известно, сегодня вечером я собрал вас, оказавших мне честь своим присутствием, дабы поприветствовать нашего общего друга, синьора Гвидо Феррари…

Тут мою речь прервали громкие хлопки в ладоши и одобрительные возгласы, в то время как сам Феррари небрежно пробормотал между затяжками:

– Tropp’ onore, amico, tropp’ onore!

А я между тем продолжал:

– Этот молодой и весьма одаренный джентльмен, который, как мне кажется, пользуется всеобщим уважением, вынужден был по некоторым семейным обстоятельствам отсутствовать в нашем кругу в течение долгих недель, и, я уверен, он сам отлично понимает, как сильно нам недоставало его любезного общества. Однако, во всяком случае, вам, как и мне, наверняка будет приятно узнать, что Гвидо вернулся в Неаполь куда более состоятельным человеком, чем был, когда покидал наш славный город. Наконец-то фортуна воздала ему по заслугам, и теперь, с обретением богатства, он сможет