Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

их возжигать, а напротив него зеленщик по имени Каин поджаривает капусту, репу, морковь и прочую ботву с огорода! Вот это была картина! Бессмертным обитателям Олимпа от нее поплохело бы! Впрочем, иудейское божество, вернее, отъевшийся жрец, его представлявший, проявило некоторый вкус – я лично тоже предпочитаю аромат жаркого противной вони подгоревших овощей!

Мы дружно рассмеялись – и в этот миг распахнулись двери. Главный официант возвестил торжественным тоном, подобающим его статусу:

– Le diner de Monsieur le Conte est servi! [51]

Я возглавил шествие к пиршественному залу, а гости последовали за мной, оживленно болтая и перекидываясь шутками на ходу. Все пребывали в благодушном настроении; никто пока не заметил зловещей пустоты, образовавшейся из-за отсутствия братьев Респетти. Однако от моего наблюдения не ускользнуло, что теперь число собравшихся на ужин составляло тринадцать персон вместо изначальных пятнадцати. Тринадцать человек за столом! Я мысленно задавался вопросом, нет ли в этой компании суеверных людей? Феррари, насколько мне было известно, не принадлежал к их породе – разве что нервы у него слегка расшатались после дядиной смерти. А впрочем, я решил не привлекать внимание веселящихся к дурному предзнаменованию; а в том случае, если кто-нибудь и заметит – всегда можно будет вышутить верующих в подобный вздор. Впрочем, сам я был глубоко потрясен – зловещее число обрело для меня странный, роковой смысл. Я так погрузился в размышления, что едва не пропустил слова герцога ди Марина, шагавшего рядом со мной и, очевидно, расположенного к несколько фамильярной беседе, вопреки своей обыкновенной сдержанности.

Дверь в столовую распахнулась, и нас встретили сладостные звуки музыки. Гости замерли в изумлении, окидывая взглядом роскошную обстановку. Притворившись, будто не слышу их восторженных восклицаний, я занял место во главе стола. По правую руку от меня расположился Гвидо Феррари, слева – герцог ди Марина. Музыка зазвучала громче и торжественнее, а когда гости расселись, хор юных голосов грянул неаполитанский «мадригал». Насколько смогу, приведу для вас по памяти его строки:

Здравствуй, время пировать!

Подставляй златые кубки – чур, хмельного не считать!

Мы сильны, храбры, здоровы – нам ли горе горевать?

Здравствуй, время пировать!

Все забыто за весельем – нет забот и нет преград!

Громким гимнам эхо вторит, по колено нынче море!

Здравствуй, время пировать!

Наш король теперь вино – смех и свет несущий гений!

Мы напоим даже смерть и ее навек отменим,

А заставим поплясать!

Длись же, время пировать!

Воодушевленные аплодисменты вознаградили усердие невидимых певцов, и, когда музыка стихла, беседа за столом оживилась.

– Клянусь небом! – воскликнул Феррари. – Если этот царский пир устроен в мою честь, amico, то я его не заслуживаю. Он достоин встречи двух королей!

– Что же! – ответил я. – Разве есть короли лучше честных людей? Будем надеяться, что мы заслуживаем взаимного уважения.

Он бросил на меня благодарный взгляд и замолчал, внимая изысканным комплиментам герцога ди Марина, восхищавшегося безупречным вкусом в сервировке стола:

– Без сомнения, граф, вы много путешествовали по Востоку. Ваш пир напоминает мне восточную сказку «Ватек[52]», которую я читал в юности.

– Вот именно! – поддакнул Гвидо. – Должно быть, Олива и есть сам Ватек!

– Вряд ли, – отвечал я с холодной усмешкой. – Потусторонние переживания меня не занимают. Моя действительность и без того полна чудес.

Антонио Бискарди, художник с утонченными и мягкими чертами лица, вежливо подал голос:

– Думаю, вы правы, граф. Красота природы и человеческого мира так разнообразна и многогранна, что, не будь в каждом из нас этой неугасимой жажды бессмертия, мы были бы вполне довольны миром в том виде, каков он есть.

– Вы говорите как истинный служитель искусства и к тому же человек уравновешенный, – вмешался маркиз Гуальдро, поспешивший расправиться со своим супом, чтобы иметь возможность поговорить, поскольку беседы составляли его главную страсть. – А вот я никогда не доволен. Мне всего мало! Таким уж я уродился. Вижу прекрасные цветы – хочу, чтобы их было еще больше, любуюсь восхитительным закатом – мечтаю о сотнях таких же, не менее восхитительных, а встречаю прекрасную женщину…

– И желаете бесконечное число таких же или не менее прелестных! – рассмеялся француз-капитан де Амаль. – En vérité[53], Гуальдро, вам бы турком родиться!

– Собственно, почему бы и нет? – парировал Гуальдро. – Турок – натура тонкая и чувствительная. Кофе они заваривают куда вкуснее нашего. А что может быть пленительнее гарема? Мне кажется, он похож на благоухающую оранжерею, где можно свободно прогуливаться весь день, срывая то роскошную лилию, то скромную фиалку, то…

– Колючий терновник? – подначил его Салустри.

– Возможно, и так! – рассмеялся маркиз. – Ради волшебной розы стоит рискнуть.

При этих словах шевалье Манчини, в петлице которого красовался орден Почетного легиона, поднял голову. Это был худощавый мужчина с проницательным взором и умным лицом, которое хоть и казалось строгим на первый взгляд, мгновенно покрывалось сетью смешливых морщин.

– Несомненно, в этой идее есть нечто заразительное, – заметил он, по привычке взвешивая каждое слово. – Я всегда считал, что брак в его нынешнем понимании – огромная ошибка.

– А, вот почему вы так и не женились? – уточнил Феррари.

– Certissimamente![54] – Суровое выражение шевалье сменилось саркастичной усмешкой. – Я поклялся никогда не связывать себя законными узами, которые обязывают всю жизнь целовать одну женщину. В моем теперешнем положении я могу вволю целоваться со всеми.

Эту реплику встретили взрывом смеха и возгласами «О-о-о!». Однако Феррари, похоже, не оценил шутки.

– Всех? – переспросил он с сомнением. – Вы имеете в виду всех, кроме замужних?

Шевалье водрузил на переносицу очки и уставился на Гвидо с комической строгостью.

– Когда я сказал всех, я имел в виду всех, – отчеканил он. – А замужних в особенности. Бедняжки так страдают без внимания, что часто сами же на него и напрашиваются. А что здесь такого? Их супруги, скорее всего, и думать забыли о нежностях после первых месяцев брака.

Я рассмеялся:

– Как вы правы, Манчини! Встречаются, конечно, простофили, которые сохраняют пылкость годами, но за подобную глупость они тем более заслуживают быть обманутыми – и обычно их обманывают в первую очередь! Не правда ли, amico? – добавил я, обращаясь к Феррари. – Вы сами не раз говорили об этом.

Он выдавил из себя кривую улыбку и помрачнел. Я заметил, как ему неприятен оборот, который приняла наша беседа, и, чтобы сменить общий тон, подал знак музыкантам. В тот же миг в воздухе полились звуки медленного чувственного венгерского вальса. Ужин был в самом разгаре: аппетит