Музей неудач - Трити Умригар

Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.

— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.

Манджу приветствовала его кивком.

— Она проснулась.

— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.

Ширин сонно ему улыбнулась.

— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.

Он отчаянно покачал головой.

— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.

— Если настаиваешь.

— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.

В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.

Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.

— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.

— Хотите выпить? — спросил он.

Дина покачала головой, но тут же передумала.

— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.

Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.

— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.

— Лучше, — холодно ответила Ширин.

Дина привстала.

— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.

Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.

Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.

— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.

— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?

Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».

Реми встал.

— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…

Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.

— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.

— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.

Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.

— Почему эта женщина в моем доме?

Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.

— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.

Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.

— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?

— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.

Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.

— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.

Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.

— Дина?

— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.

Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.

— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.

Лицо Дины исказилось.

— Ширин…

Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.

Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.

Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.

Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.

— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.

Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.

Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.

— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?

— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.

Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.

— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.

— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?

— Зачем ты ее пригласил?

— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова.