Музей неудач - Трити Умригар

Помню, как в тот день в моей груди расцвела надежда. Я улыбнулась Сирусу и стала мечтать о будущем, в котором мои мальчики воссоединятся.

А через четыре дня в десять вечера к нам постучалась Дина Мехта. Ее лицо было искажено страданием; было видно, что до этого она много плакала. Увидев меня, она снова разрыдалась.

Я тоже заплакала, хоть и сама не осознавала почему.

Я заплакала, потому что догадалась о том, чего тогда еще не знала.

Глава тридцать пятая

В одной из комнат приюта случился пожар. Проблемы с проводкой. Погибли четверо мальчиков. Пожарные попросту не успели до них добраться.

Силу был одним из четырех.

Силу был одним из.

Силу был одним.

Силу был.

Мой бедный мальчик, только он окреп, только снова обрел маму и папу, только появилась надежда, что однажды он воссоединится с братом… и он умер один в своей кровати.

Я его видела.

Видела его тело.

Сирус мне запретил.

Сказал, что поедет вместо меня.

Я кричала и не могла успокоиться.

Ты спал, когда все это началось, и умер во сне.

Ты спал, мой милый невинный малыш.

Ты спал, не ведая о свершившемся кровопролитии.

Ты спал, безгрешный и несведущий.

Мы оставили тебя, Реми, со старой соседкой, Дилнаваз. На следующий день она увезла тебя в Лонавалу, где у нее был маленький домик.

А мы с Диной сели на заднее сиденье ее машины.

Сирус сел вперед, рядом с водителем Дины. За весь долгий путь он не произнес ни слова.

Я положила голову на плечо Дины. Кажется, на несколько минут я даже потеряла сознание — или мне только хотелось, чтобы так случилось. Помню, я думала: «Он умер, умер, умер», — и мечтала умереть сама, мечтала, чтобы смерть забрала меня, накрыла своим темным покрывалом. Я думала: «Вот что значит быть живым мертвецом». Я думала: «Все кончено, кончено, кончено».

Сестра Хиллари умоляла не смотреть на него. Сказала, что я никогда не смогу позабыть увиденного. Сирус пытался меня удержать, а я закричала: «Убийца!» Он убрал руки, будто обжегся. Он был в шоке. Он испугался меня.

Я его увидела.

Увидела его маленький трупик.

Увидела, что сотворил с ним огонь.

Я увидела его тело, презираемое и непонятое, искалеченное и скрюченное, отвергаемое и вызывающее лишь неприязнь. Увидела и рассмеялась. Сирус и Дина поморщились, а я все смеялась и смеялась. Ведь я увидела, что огонь с упоением полакомился его телом.

Его искалеченная нога полностью сгорела, и он наконец стал похож на обыкновенного мальчика. Обыкновенного мальчика без ног. Огонь поцеловал его обугленное левое ухо и спалил волосы. Забрался в розовые легкие и сжег их до черноты. Никто никогда не любил его тело так сильно, как этот огонь.

«Мерзкое отродье. Ублюдок, проклятый ты ублюдок. Пусть тебя черви сожрут. Ты будешь гнить в аду». Я даже не подозревала, что знаю такие слова, пока они не излились на Сируса. Больше у меня ничего не осталось. Когда он совершил этот чудовищный поступок, все встали на его сторону: мой отец, сестра Хиллари, Дина. Полицейские и суд, скорее всего, тоже его бы поддержали. А я была женщиной, у которой остались только слова. И я использовала их как оружие.

Я видела тело сына. Господь, за какие грехи ты низверг меня в эту бездну? Девять лет я любила сына; любила, когда он был рядом и когда был далеко. А теперь огонь мне почти ничего не оставил.

Меня поместили в психиатрическую лечебницу. Днем и ночью накачивали лекарствами. Когда их действие заканчивалось, я просыпалась и кричала. Помогал только крик.

Сирус приходил каждый день. Всякий раз с таким выражением, будто слишком туго завязал галстук на шее. Он плакал, говорил со мной и успокаивал. Прости меня, Реми, но я даже не спрашивала о тебе — ни разу за все это время. Я лишь пыталась стереть из памяти Силу, лежащего в кровати; один его глаз был еще открыт, а маленькое ушко, которое я так любила ласково теребить, сгорело дотла.

Из-за лекарств ночь и день путались, любовь и горе, вина и обвинения, жизнь и смерть — все для меня смешалось. Всякий раз, выныривая из забытья, словно пловец из воды, я кричала. Сирус по-прежнему навещал меня каждый день. Бывало, я просыпалась и видела его испуганный взгляд. Открывала рот, чтобы закричать. «Пожалуйста, Ширин, — твердил он. — Любовь моя, прошу. Умоляю…» Но я повторяла: «Убийца! Нелюдь! Ублюдок! Преступник! Ты убил его! Убил моего сына».

Похороны я пропустила — все еще лежала в больнице. Когда я наконец оправилась, Сирус сообщил еще одну дурную новость: Силу не разрешили похоронить в Башне молчания. Он был погребен по христианскому обычаю на приютском кладбище вместе с тремя другими погибшими мальчиками. Я поверить не могла, что сыну не провели парсийские похороны. Как будто его вообще никогда не существовало. Как будто я не рожала его.

Реми, я выжила лишь благодаря тебе. Ты потерял брата. Я не хотела, чтобы ты лишился и матери.

Наконец я вернулась домой. Каждый день давался с трудом. Мне тяжело было просыпаться, шевелиться, дышать. Есть я себя заставляла: при виде мяса и рыбы мне становилось дурно. Я не выносила звуков музыки: всего один минорный аккорд, сыгранный на виолончели, — и у меня начиналась истерика. Сирус ходил вокруг меня угрюмый, на цыпочках. Спал в комнате для гостей, и по ночам я часто слышала его плач. Я понимала, что с нашим сыном произошел несчастный случай. Но одновременно он был и убийством. Я знала, что Сирус горюет, пытается держаться на плаву ради бизнеса и улыбаться ради тебя. Но мне хотелось, чтобы он страдал, как я, и, как я, не жил.

Хуже всего было по субботам. Теперь вместо того, чтобы ездить в приют, я садилась в такси и ехала на кладбище. Брала с собой дюжину роз. На могиле установили надгробие, но на нем не было имен, только надпись: «В память о четырех жертвах пожара в приюте Святой Марии. Мы никогда вас не забудем». Потом я узнала, что этот камень поставил Сирус. Ну какой отец станет лишать сына именного надгробия?

Через полгода после смерти Силу я в сердцах спросила об этом Сируса.

— Я понимал, что его имя будет причинять тебе невыносимую боль, — сказал он. — Даже представить не мог, каково тебе будет, когда ты приедешь туда и увидишь…