Музей неудач - Трити Умригар

А еще, если быть до конца честной, меня одолевала жадность. Раз в неделю Силу всецело принадлежал мне, и мне это нравилось. Мне и так приходилось делиться им с другими детьми и монахинями; а если бы пришлось делиться еще и с тобой, я бы этого не выдержала. Даже в столь юном возрасте ты уже держался как принц, Реми. Я бы не вынесла, если бы монахини и учителя начали тобой восхищаться. Да простит меня Бог, я могла бы даже возненавидеть тебя за это. Тебя, заботливого, любящего мальчика, который воспринимал свою удачу как должное. Я знала, что неправильно так думать, но так уж влияют на людей горе и утрата, бета[110]. Они меняют человека до неузнаваемости.

Думаю, Сирус это понимал. Он дал мне время: время смириться с потерей, снова обрести себя, простить его и вернуться к нему. Бывало, на несколько блаженных минут мне это удавалось. Ты возмущался из-за какого-нибудь происшествия в школе, наши с Сирусом взгляды случайно пересекались, и мы оба улыбались. Или он, заметив, что я положила глаз на какой-нибудь товар на витрине, покупал мне его на день рождения, а я думала: «Как же внимательно он за мной наблюдает! Как сильно хочет, чтобы я была счастлива». Но потом вновь ощущала на себе груз его предательства, а в голове проносилось: «Зачем мне эти золотые серьги, если у меня нет моего Силу?» Или: «Красивые цветы, конечно, но как же там Силу — давно ли он нюхал розы?»

Вот в какой обстановке ты рос, Реми, с матерью, которую бросало из крайности в крайность, и с возрастом ты научился держаться от меня на расстоянии. Я видела страх в твоих глазах, когда была с тобой груба, и недоверие, когда была добра. Я все замечала и ничего не могла изменить. Со временем субботы начали внушать тебе ужас, в то время как мне их не хватало. Я прощалась с Силу около четырех и, как могла, старалась забыть о печали по пути домой. Но переступив порог квартиры и услышав ваш с Сирусом смех, моментально начинала вас ненавидеть.

И все же хорошо, что у тебя был папа. С тобой Сирус становился таким, каким был изначально, до того, как пуповина перетянула горло его первенцу и перечеркнула его мечты. Он был твоим добрым и сильным папой. Все надежды, что он когда-то питал по поводу нашего брака, всю свою любовь ко мне он перенес на тебя. Это случилось на моих глазах, и постепенно вы оба начали оберегать друг друга от меня.

А та непростительная фраза, которую ты однажды от меня услышал? Что я жалею, что ты у меня родился? Она сорвалась с языка в день, когда умер Силу. Даже Господь меня за это не простит. А ты — ты постепенно научился закрывать глаза, ожесточать сердце, и любовь твоя окаменела и превратилась в презрение. К тринадцати годам ты стал разговаривать со мной как с соседкой — вежливо и холодно.

Собственно, почему нет? Сирус был тебе и отцом, и матерью. Все замечали, как вы близки; старушки из нашего квартала благословляли вас, когда вы шли рядом по улице. Сирус всегда обнимал тебя за плечо, будто затягивая на свою орбиту. Он демонстрировал миру вашу особую связь. К четырнадцати годам ты обогнал его в росте, и он этому очень радовался: хотел, чтобы ты затмил его во всем. Почему, по-твоему, он приложил столько усилий, чтобы отправить тебя в Америку? Это стало его главной наградой.

Когда тебе было семь лет, Сирус однажды подошел ко мне и попросил сходить с ним в кино. Мы оставили тебя с горничной и ушли. Но он повез меня не в кинотеатр; он поднялся на Малабарский холм[111] и припарковал машину в тихом переулке. Повернулся ко мне, сложил руки на коленях и заплакал.

— Ширин, прошу, — взмолился он, — вымещай злобу на мне. Я все понимаю. Я причинил тебе страшную боль. Это мой паап, мой грех, и я отвечу перед Господом. Но молю, не вымещай гнев на Реми. Он — невинная жертва. Взываю к твоим материнским инстинктам. Прошу.

Он много чего еще сказал, но сильнее всего мне запомнилось его искаженное горем лицо. В тот момент он казался таким старым и измученным и удивительно походил на классическую античную статую. «Сломленный человек», — подумала я. Он напомнил мне скульптуры древнегреческих богов, которые я изучала в колледже. Вот только он не был богом, он был Сирусом, мужчиной, которого я любила и за которого вышла замуж. Мне было невыносимо смотреть на его сложенные, как у кающегося грешника, руки и слезы, струившиеся по щекам. Его всхлипы стали саундтреком к моему собственному бесконечному горю.

— Обещаю, я постараюсь, — ответила я. — Я люблю Реми. Сам знаешь.

Тем вечером мы спустились к морю и прогулялись по пляжу, держась за руки, как подростки. Но мы были не подростками, а сломленными и побитыми жизнью взрослыми людьми, которым было в чем признаться друг другу и покаяться. Тем вечером во взгляде и словах Сируса чувствовались пылкость, настойчивость и сожаление. В нем пульсировала слабая надежда, что еще можно что-то исправить. Что, несмотря на боль, травмы и горе, мы еще сможем стать семьей.

Я стала стараться. По-прежнему навещала Силу по субботам, но теперь, возвращаясь домой, рассказывала Сирусу о своих поездках, а он слушал. Три раза он ездил со мной. Я видела, что в приюте ему не по себе, но он обнимал Силу, ерошил его волосы и помогал заниматься на тренажерах. Его лицо не сияло от радости и не лучилось гордостью, как когда он был рядом с тобой, но я заставляла себя не обращать на это внимания.

Силу стало намного лучше. Я уже понимала его речь, его ноги окрепли, он научился держать ложку и есть сам. А главное, его агрессия пошла на убыль. Я еще надеялась, что Сирус воспользуется своим влиянием и убедит сестру Хиллари разрешить нам свозить Силу куда-нибудь на несколько часов. Хотя бы в ближайший китайский ресторан в Бандре. При мысли о такой простой радости у меня щемило сердце.

Когда мы ездили к Силу в последний раз, Сирус сказал:

— Когда он подрастет, мы расскажем о нем Реми. Не хочу, чтобы он узнал