Музей неудач - Трити Умригар

Это моя последняя просьба.

Глава тридцать шестая

Рассказав обо всем Кэти, Реми замолчал. Три дня он держал это в себе, не в силах ни с кем поделиться ошеломляющим открытием. Ему не хватало духу признаться, как разрывалось его сердце, когда мать сухим охрипшим голосом понемногу рассказывала ему эту историю. Но сегодня утром он все описал Кэти: и сцену в аэропорту, когда его семья прибыла в Бомбей из Джамшедпура; и субботние визиты матери в приют, и смертельный пожар. Он умолчал лишь о том, как мать просила у него прощения за щипки. Это была его личная история, и он хотел, чтобы она осталась между ним и Ширин.

Кэти еще долго молчала после того, как он закончил.

— Эй, — наконец окликнул он ее.

— Я слушаю, — ответила она. — Я просто… ох… Господи.

— Понимаю.

— Мы так ошибались на ее счет. Все эти годы. — Кэти заплакала.

— Знаю, Кэт. Знаю.

— В голове не укладывается.

— У меня тоже.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

А сделал он вот что: перед отъездом из Бомбея провел подготовку, чтобы максимально облегчить жизнь матери, когда он уедет. Встретился с Первезом, просмотрел счета и озвучил новые требования по уходу. Проследил за малярами и рабочим, который штукатурил потолок. Временно переселил маму в свою комнату, пока ее спальню ремонтировали, и ночевал в гостевой спальне. Нашел специалиста, чтобы заменить поврежденную плитку.

Он много ходил пешком. Ему всегда хорошо думалось в движении: лучшие идеи рекламных кампаний рождались, когда он гулял и выходил на пробежку. Теперь он бродил по улицам своего квартала, много думал, пытался припомнить хоть что-то о брате. Почти в тридцать семь лет он узнал, что его жизнь основана на лжи: естественно, это выбило его из колеи. Он не мог выполнить просьбу матери и не осуждать отца, не чувствовать, что тот его предал. Не мог не думать, что вся его чудесная жизнь строилась на костях погибшего брата. Не представлять ужас, охвативший Силу, когда тот беспомощно лежал в кровати, а к нему подбирался огонь.

А сегодня что-то промелькнуло в его сознании, как белая вспышка фотокамеры. Образ. Или звук? Реми замер. Подождал, пока уймется головокружение. Что же это было?

Имбирный корень.

Два слова и смех. Чей это смех? Что ему вспомнилось?

Еще одна вспышка. Рука мальчика со скрюченными пальцами; тот никак не мог сложить их в кулак.

Ну конечно. Он просто вспомнил руку Силу с фотографии. «Но нет, — подумал Реми, — не совсем».

А потом вдруг почувствовал знакомое покалывание — и пальцы сами сложились в привычную форму. Он вспомнил себя маленьким мальчиком: кажется, он пытался подражать увечью брата. А кто-то — возможно, слуга — смеялся, дразнил Силу и сравнивал его руку с имбирным корнем. Давно забытое воспоминание, доказательство, что Силу еще жил где-то глубоко в его подсознании.

«Брат, — подумал он. — Бхай».

День выдался прохладный, но Реми бросило в жар. Он вытер лоб; еще не хватало заплакать на улице, где полно народу. Но в глубине души он был рад и даже торжествовал. Кажется, он нашел способ возродить брата к жизни. Точнее, теперь он понял, что Силу всегда был с ним, что он, Реми, хранил его в памяти. Теперь он должен был наверстать годы, которых его брату прожить не довелось. Лучшим знаком почтения к матери и Силу станет его собственная жизнь, прожитая счастливо и полноценно.

Реми уже собирался домой, когда зазвонил телефон. Это был Джанго.

— Привет.

— Привет, пропащий, — сказал Джанго. — Где тебя черти носят? Ты на нас из-за чего-то злишься? Почему не перезваниваешь?

— Нет. Нет, йаар[114]. На что мне злиться? — Реми не знал, как объяснить свое молчание. — Я просто был занят. Понимаешь, маме после выписки нужен усиленный уход.

— Саала[115], ты бы хоть позванивал иногда, а? Чтобы мы знали, жив ли ты вообще. Шеназ места себе не находит.

— Ты прав. Прости.

Реми извинился, туманно пообещал скоро встретиться и, убедившись, что Джанго не обижается, повесил трубку. Он знал, что друзей огорчило его внезапное исчезновение. Джанго, Шеназ и Гульназ окружили его радушием и поддержкой. Почему же он не хотел с ними общаться?

Вопрос, конечно же, был риторическим, ведь он хорошо знал ответ: шок от откровений матери еще не прошел, и он не мог рассказать друзьям, что узнал о своей семье. Как признаться, что сделал отец? Как вынести потрясение в их глазах, тем более что сам он потрясен не меньше? Что бы ни случилось, он всегда будет сыном Сируса Вадии. Кровь отца всегда будет пульсировать в его венах. Никакие откровения этого не изменят.

Но Боже, как же ему надоели тайны.

Он вспомнил, что рассказала Гульназ о поведении его матери в субботу много лет назад, когда Ширин рассердилась, что Реми хвастается хорошими оценками. Теперь он видел эту историю совсем в иных красках. Мама навещала сына, всеми брошенного в приюте, пришла домой и услышала, как другой сын радуется каким-то оценкам. Неудивительно, что она сорвалась. Но Гульназ знала лишь половину этой истории — ту половину, где Ширин представала в невыгодном свете. «Непростительно продолжать вести себя так, будто ничего не случилось, — подумал Реми. — Надо хотя бы попытаться восстановить справедливость».

По субботам Реми и Кэти всегда завтракали гранолой и фруктовым парфе на крыльце. Остаток утра занимались домашними делами. После завтрака Кэти говорила: «Ладно, дорогой. Время наводить чистоту. Начнем».

Вот и сейчас Реми сказал себе: «Время наводить чистоту».

Живот скрутило при мысли о том, что́ он собирался сделать.

Глава тридцать седьмая

Реми написал сообщение Моназ и попросил зайти к ним после занятий. Она прибежала в четыре часа, слегка запыхавшись.

— Решила подняться по лестнице, — сказала она. — Не могла дождаться лифта.

— С тобой всё в порядке? — спросил Реми. — Ты бережешь себя? Отдыхаешь?

— Дядя Реми, да не волнуйтесь вы так, — она рассмеялась. — Со мной всё хорошо, и с ребенком тоже.

Он оставил ее в гостиной с матерью и ушел за стаканом лимонада. Когда вернулся, Моназ и Ширин тихо разговаривали, склонив головы друг к другу. Реми представил их в своей гостиной в Колумбусе. Имеет ли смысл взять маму в Америку вместе с Моназ? Не пригрозит ли Кэти разводом, если он это предложит? Выдержит ли мама долгий перелет? Не дико ли вообще думать о таком?

— Садись, — велела Ширин.

Он вручил Моназ ее напиток и