Тайна мистера Сильвестера - Анна Кэтрин Грин

Но Поола с кроткой настойчивостью, улыбаясь ей, повела ее по ужасной лестнице в комнату ее детства.

Джекилина сначала пришла в ужас, потом подошла к камину и протянула руки к огню, потом приблизилась к пяльцам, улыбнулась и старалась поскорее добраться до кровати. Но увидев отвернутое одеяло, подушки, ожидавшие ее, и маленькую Библию, лежащую на них, она вдруг зарыдала и упала на колени.

Уложив, наконец, ее в постель, Поола пошла в коттедж мистрис Гемлин. Она нашла ее сидящую в кресле, но очень слабую. При первом взгляде на лицо Поолы она встала и в одно мгновение забыла свою слабость.

– Что это такое? – спросила она. – Неужели наконец моя надежда осуществилась? Неужели Джекилина вернулась? О! Неужели вернулось мое бедное пропавшее дитя?

– Да, – отвечала Поола с улыбкой, – она лежит в постели, которую вы приготовили для нее, с Библией на груди.

С помощью Поолы мистрис Гемлин дошла до дома Джефы, но, когда Поола подвела ее к постели, она с испугом посмотрела на мистрис Гемлин. Лицо Джекилины изменилось.

– Она умирает, – шепнула Поола, – умирает, а вы ждали так долго!

Мистрис Гемлин встала на колени возле своей любимицы.

– Марджери!

– Джекилина!

Эти два восклицанья раздались по комнате, потом все смолкло.

– Ты вернулась! Как могла я в этом сомневаться!

– Любовь убила меня, а теперь любовь меня спасает! – воскликнула Джекилина.

На этот крик не было ответа, Поолой овладел сильный страх. Подойдя к престарелой женщине, стоявшей на коленях у кровати, она взглянула на ее наклоненное лицо, а потом на лицо другой, которое лежало на изголовье, и поняла, что из всех сердец, бившихся за минуту перед тем от глубокого волнения в этой тихой комнате, билось теперь только одно.

Огонь, разведенный для возвращения блудной дочери, погас, а внизу часы пробили семь!

XLVI. Коминс

Огни еще сияли в залах мистера Стьюйвесанта, хотя гости, присутствовавшие на свадьбе мистера Сильвестера и Поолы уже разъехались.

На одном конце комнаты стояли Бёртрем и Сильвестер, провожавшие глазами Поолу, выходившую из комнаты с Сисилией.

– Я сожалею только об одном, – сказал Сильвестер, когда дверь затворилась, – мне хотелось бы, чтобы ты и Сисилия одновременно с нами получили брачное благословение. – Да, – сказал Бёртрем со вздохом, – но надеюсь скоро это настанет. Должны же, наконец, наши усилия иметь успех. Мне пришла в голову новая идея, отправить охранника на поиски Гопгуда. Они старые друзья, охранник должен знать, где Гопгуд может скрываться.

– Если бы Феннинг мог нам помочь, он давно сказал бы нам. Он знает, что Гопгуд бежал и что мы заплатим хорошо за любую информацию о нем.

– Но они старые товарищи, и, может быть, Феннинг молчит из уважения к своему другу.

– Нет, я говорил с Феннингом, он был очень удивлен, когда узнал, что Гопгуд бежал от подозрения, что он имеет какое-нибудь отношение к воровству в банке. Он так же мало знает о Гопгуде, как мы, его жена и даже полиция. Но я не хочу лишать тебя надежды; через несколько времени мистер Стьюйвесант…

Он замолчал, потому что Стьюйвесант подходил к ним.

– Какой-то человек непременно хочет видеть меня, он говорит, что ему известно, что здесь была свадьба, но что он должен сообщить что-то важное, не терпящее отлагательств. На его карточке стоит Коминс; мне кажется, я должен его принять, если вы ничего не имеете против этого.

Сильвестер и Бёртрем тотчас дали согласие и отошли на другой конец комнаты, когда вошел Коминс, человек высокого роста и крепкого сложения. Шляпу он снял, но был в пальто; лицо с рыжими бакенбардами и в очках было серьезно.

Он тотчас подошел к Стьюйвесанту.

– Извините, – сказал он. – Я слышал, что в Медисонском банке пропали денежные бумаги. Я сыщик и, исполняя мою обязанность, узнал несколько фактов, которые могут пролить свет на дело.

Сильвестер и Бёртрем тотчас подошли, это был предмет, требовавший и их внимания столько же, как и хозяина дома.

Коминс бросил на них быстрый взгляд, а потом спросил:

– Что вы думаете об охраннике Феннинге?

– Что мы думаем? Мы ничего не думаем, – резко ответил Стьюйвесант, – он служит в банке двенадцать лет, и мы знаем, что он честен.

– Однако он-то и украл ваши бумаги.

– Этого не может быть!

Сильвестер подошел к сыщику.

– Кто вы и как вы узнали это?

– Я сказал, что меня зовут Коминс, а узнал я это потому, что втерся в доверие к этому человеку, и бумаги вместе с его признанием лежат у меня в кармане.

Он подал Стьюйвесанту пропавшие бумаги, вместе с запиской, на которой почерком сторожа было написано, что он один и без всякой помощи совершил кражу в банке.

– А где же он сам? – вскричал Бёртрем.

– Я позволил ему сбежать.

Сильвестер нахмурился.

– Я что-то не понимаю, – сказал он, почему вы сначала принимали участие в расследовании, а потом позволили вору сбежать, когда он сознался в своем преступлении? – Господа, – ответил Коминс, – сыщику, исполняющему свои обязанности, позволительно прибегать к таким средствам для установления истины. Когда я услышал об этом преступлении, я тотчас подумал о стороже. Я не знал, что он сделал это, и не понимал, как он мог это сделать, но я знал его давно, и что-то в его словах показалось мне подозрительным: «Если бы кто знал комбинации цифр от двери хранилища, как легко он мог бы разбогатеть!», или другое: «Работал я в банке двенадцать лет и не мог отложить на черный день даже столько, сколько мистер Сильвестер тратит в месяц на сигары».

Меня смущало только то, что он этой комбинации от хранилища не знал. Но и это препятствие скоро устранилось. В разговоре с женой швейцара я узнал, что он в одно утро занемог, так что не мог встать с постели и отпереть хранилище. Он позвал свою жену и спросил, может ли она сделать это. Она тотчас ответила да, потому что она женщина тщеславная и обижается, что муж не сообщает ей своих секретов. Он объяснил ей, она уверила, что поняла, но, хотя он этого не знал в то время, боясь, что забудет номера, записала их на бумажке. Охранник был в банке, когда она вошла, и удивился, но она ответила ему, что муж ее болен и что она отворит хранилище.

Он вызвался помочь ей, она, разумеется, отказала и хотела уже отпирать дверь, когда сам Гопгуд