Пчелы - Екатерина Нигматулина

Великан хватает Аглаину ладонь, вверх выворачивает, крепко держит за запястье, будто хочет ей запястье ножом отрезать, старухе на смену продать. Аглая дергает руку. Бесполезно. Великан сильнее ее. Крепко держит. Улыбается. Колечко обручальное с пальца срывает, прячет в карман нагрудный. Не нужна мне рука твоя костлявая. Забрал, что причитается. А чужого мне не надобно.

Аглая трет запястье.

Что же это? Потеряла я колечко, малютки-брауни. Почему от шершня не защитили улей? Почему бросили?

Пчелки молчат. Что деточке ответить, не знают. Нескладно вышло. Свадебка и покойничек.

Скажите что-нибудь, малютки-брауни!

Ответьте мне!

Аглая бьет кулаком по крышке улья.

Тишина.

Бьет еще раз.

Тишина.

Снимает крышку.

Улей пуст.

Улетели пчелки с пасеки.

Колечко унесли новой девочке.

Холодно пчелкам здесь.

И Аглае холодно. Дует откуда-то.

Ноги небосые мерзнут, студятся.

* * *

Аглая замерзла. Дуло не только из окна, но и из-за двери. Голова гудела. Хотелось поскорее из сна выбраться, стряхнуть его с себя. Не получалось. Сон все длился и длился, налип на нее, как снег на валенки. Аглая скинула одеяло. Приказала себе проснуться. Села. Ай! Голова. Верхняя полка. Блин! Голова загудела перестуком колес. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Черт! Никого не разбудила? Аглая оглядела купе. С верхней полки свешивалась голая пухлая Машкина рука. Машка лежала к ней лицом, на хомячьей щеке, пускала пузыри. Машку жир греет. Ей не холодно. Лиза тоже спала. Аглая вздохнула. Слава богу! И только тут украдкой взглянула на полку напротив. Вдруг Полина не спит? Но Полинина полка была пуста, постель застелена. Аглая посмотрела на часы. Два двадцать. Пчелы. Великаны. Свадебки. Такой бред снится, только когда чая перед сном напьешься и очень хочется в туалет, а ты никак не можешь из сна выбраться, добежать до туалета. Аглая поежилась, натянула куртку. Дурацкий проводник со своим дурацким чаем. Зачем послушалась девчонок, чая напилась?

В вагоне было пусто. Перегоревшие через одну лампочки хрипло, ритмично дергались. Хрипло, ритмично выдавали свет. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Аглая, шатаясь, добрела до тамбура, хотела уже открыть дверь, но отшатнулась. Вжалась в стену вагона. Не заметили? Полина, Гоша и Гудвин стояли прямо через стекло. Курили. Аглая сглотнула. Гудвин легонько пихнул Полину в плечо. Полина пихнула в плечо Гудвина. Они засмеялись. Гудвин передал Полине сигарету. Полина затянулась. Аглая задержала дыхание, не отлипая от стены, сделала два шага вправо и, пригнувшись, побежала к своему купе. Черт! Черт! Черт!

* * *

С Кирочной повернули на улицу Маяковского, грязную и серую, как все в этом городе. Полина с Гошей шли впереди, за ними остальные. Гудвин и Полина курили, смеялись. Аглая шла одна, сзади. Гудвин ей сигарету не предложил, захлопнул пачку перед носом: «Нечего тебе начинать. П. давно курит, ей можно».

Прошли дом Маяковского. Черные плесневые подтеки на терракотовой коже под глазами окон. Тушь потекла. Написано «водостойкая», но она течет. Плесенью.

Кирпичные экземы по всему фасаду. Обгрызенный временем барельеф. Кудрявый мальчик с крыльями летучей мыши. Колени мальчика стерты до серого цемента. Занозы на коленках так, наверное, уже не ноют. Коленки опомнились, заскулили.

Три ребра длинных водосточных труб. Межпозвоночные хрящи сожрала ржавчина. Ноктюрн на этих флейтах не сыграть.

Дом несимметричный. Разная высота этажей. Слева выше, чем справа. Криво. Лиличкаобразно криво.

«Из тела в тело веселье лейте. / Пусть не забудется ночь никем. / Я сегодня буду играть на флейте. / На несобственном позвоночнике»[83]. Стихи Гудвин вчера читал тоже кривые, нестройные, дикие, не те. На флейте играл не на своем позвоночнике, а на ее.

Аглая любила другого Маяковского, жемчужного, опаздывающего, того, что над крышей достает до звезд.

В этом городе не было звезд. Доставать было не до чего. Небо и днем, и утром, и ночью затянуто плотным шерстяным шинельным сукном. Волокна так плотно сбиты между собой, что совершенно отсутствуют любые просветы между ними. Не то что звезд, даже солнца не видно. Вот что стало с вашей шинелью, Акакий Акакиевич. Ею завесили петербургское небо.

«Деньги любят счет. Вы любите деньги. Мы сделаем вашу любовь взаимной. Доверительное управление активами. Тел.: 062». Посредине плаката на руке голого мужчины с очень белыми зубами в томной неге лежала голая накрашенная девица с локонами. Ладонь мужчины под головой девушки застыла клешней. Один зуб девушки закрашен черным. Пошлость в шестой степени.

Мама радовалась: «Наконец-то ты едешь в Петербург! Культурная столица, Аглая, Эрмитаж, Кунсткамера, кондитерская „Север", Невский, Фонтанка. Удивительный город!»

Мама врала.

Это дурацкий город.

В нем все дурацкое.

Дурацкий Эрмитаж. Слипшиеся хвостами шарфов и павловопосадских платков культурные тетки с нарисованными коромыслом черными бровями. Тетки культурно расталкивали друг друга в гардеробе и культурно орали: «Галь, Галя! Сюда! Женщина, вас здесь не стояло!» Эти лезущие без очереди женщины были всегда почему-то среднего рода, не имели агентности и пола. «Га-а-аля, сюда, сюда, скорей!»

Дурацкая Кунсткамера. Уродцы в банках. Родились, чтобы сразу, не заметив, умереть. Им не дали. Поймали, засунули в банки, заставили, как Ленина, жить вечно, пугать школьников всей страны. У нас свои фредди крюгеры, пострашнее ваших.

Дурацкая погода.

Верезгливый ветер, холодный, подлый, непристойный. Забирается в каждую щель твоей куртки, лапает ледяными пальцами: «Тихо, милая, тихо, я только хочу тебя погладить. Что ты дрожишь, милая? Не дрожи, милая. Расслабься. А кожа какая у тебя тонкая, милая! Прозрачная. Тихо, тихо. Вот так, милая! Да. Вот так. Вдохни, милая. Задержи дыхание».

Тощий непроходящий туман, будто кто-то огромный нон-стоп обрызгивает город из пульверизатора. Как у бабушки. Холодные капли не двигаются, мелкими мошками зависают в воздухе. Жужжат.

Дурацкий конкурс. Ей дали грамоту за участие. Чертову грамоту за участие. «О, капитан, мой капитан!» Машка со своей Красной Шапочкой заняла первое место, получила золотой кубок. Какая девочка! Талант! Сияющий Гудвин. Полине тоже места не дали, но ее особо отметил декан факультета иностранных языков, пригласил учиться: «Какие смыслы! Как вы это отыскали?»

Дурацкая Полина. «Попросишь Полину?» Он пришел к ней в номер после конкурса. Стая чаек молча, покорно вздымалась над рекой и опускалась обратно, точь-в-точь как руки скрипачей, играющих «Танец рыцарей» Прокофьева в Мариинке. Балкон последнего яруса. Только оркестровую яму и видно. Рука на коленке. Чья? На чьей? Чаечно, чуждо, чересчур. Надменная река лопала ледяные чирии. Разорванная черная кожа реки сочилась ледяной сукровицей, латала раны. «Нам бы было так весело втроем, ты не находишь?» Она не находила. Ни слов. Ни смелости сказать,