Пчелы - Екатерина Нигматулина

Угадывать. Не тянуть. Не сопротивляться. Нести в подарок цветы. For you bouquets and ribbon’d wreaths. Она принесла ему цветы. Он любит цветы. Повторять. Вытаскивать червяков из черешни. Не задыхаться. Отвечать на отлично. Радовать, всегда радовать. Their eager faces turning. Звук. Железный, зубчатый, надменный. Дернуться. This arm beneath your head. Тихо, тихо, малышка-брауни. Лежи спокойно. It is some dream. Лежать спокойно. Слушать. Видеть сны. You’ve fallen cold and dead. Слушать, как щелкает ткань. Как он чмокает, будто пьет чай из блюдца. Еще слишком горячий. От такого горячего чая немеет нёбо. Сглатывать, быть смелой, дышать. Му Captain does not answer. Она переврала весь текст. Стыдно. Как невыносимо стыдно. О стыд. Мой стыд! Стыд — безвременье, бездонная бочка с дегтем. Стыд и есть деготь. Ты хлебаешь его, стоя перед учителем, забыв слова, и сама становишься дегтем, черным и липким. Pale and still. Голубь бьется и бьется, так сильно бьется в стекло. Аглая смотрит на птицу в ужасе. Неужели голубь не видит, что там стекло? Крылья. Грудь. Голова. Писк. «Голуби — глупые птицы, — говорит папа. — Самые глупые птицы, что я видел». Му father does not feel my arm, he has no pulse nor will. Ей некого звать. У нее нет ни пульса, ни силы воли. Она же сама этого хотела. The ship is anchor’d. Апостроф заглатывает букву, сжирает. Во рту остается соленый вкус. Не кричать. Аглая хватает Бабушкино полотенце. Its voyage closed and done! Залезает на стол, закрывает глаза. Done. Done. Done. Аглая выпихивает глупого голубя в окно, спасает. А потом садится в Дедово кресло и молча смотрит перед собой. Задыхаться, дернуться, замереть. Its voyage closed and done. Done. Done. Done. Ее находит Бабушка. Бабушка говорит, что голуби умные, ой какие умные птицы. А о стекло и люди разбиваются.

Аглая не чувствует свое тело. Бабушка не придет. Никто не придет. Аглая не чувствует свое тело, будто кто-то укрыл его старым тяжелым дедовским ватным одеялом. Одеяло засунули в реку прополоскать, а потом не справились, просушить не сумели. Одеяло выпило реку, забрало всю тяжесть воды, весь вес реки, остыло, запрело, вырастило в своем ватном желудке пухлую плесень. Из-под него уже не выбраться. Гудвин чавкает ей прямо в левое ухо, допивает чай — остыл наконец. Он ворошит носом волосы, сам разоряет то, что так крепко собирал и удерживал. Рубашка, Мадрас, выцветшая голубая клетка. «Thank you, A! Thank you!» Белые ровные зубы Маргариты Антоновны. «Это отлично! Выдающиеся усилия!» «Я так скучал, Аглая». Собака догрызает кость.

Своего запаха больше нет. Вот и все. Она больше ничем не пахнет. Nothing gold can stay.

Он велит ей встать. Она встает. Victor ship. У нее кружится голова. «Мы будем так счастливы, А». Маргарита Антоновна разрезала ее имя на три слога, Гудвин сократил до одной буквы, отбросил все ненужное. «Я это чувствую, малютка-брауни. Ты невероятная». Белые зубы. Это отлично. Выдающиеся усилия. Это отлично. Выдающиеся усилия. Ноги подкашиваются — будто кто-то возвращает ей одолженное на время тело. Как Петька возвращает одолженную на урок ручку: «Эй, Аглая, лови!» Она не умеет ловить ручку, которую Петька кидает с другого конца класса. Она боится, когда Петька кричит ей: «Аглая, лови!» Гудвин умеет. Он ловит, ловко, ласково, легко. Ловит ее тело за нее. Она не падает. Он ее держит, поднимает, трясет: «Ты меня слышишь, Аглая? Ты умница. Умница». Exult, О shores, and ring, О bells! Она смотрит вверх, на Гудвина. Она всегда смотрит на него снизу вверх. Гудвин — великий и ужасный, его никто никогда не видел без очков с изумрудными стеклами. А она видит. Она особенная. Она что-то хочет сказать, только вот что? Ей никто не кинул обратно слова. Не вернул. Да если бы и кинул, она бы опять не поймала. Не нужно кидать. Пожалуйста, не нужно кидать. Аглая зажмуривается. But I. Они одеваются. With mournful tread. Они идут к выходу, говорят о Уитмене, о Фросте, о Хинтон. Walk the deck. Он говорит. Му Captain lies. Спрашивает, как она понимает Уитмена, просит дома перевести на русский О Captain! Му Captain. «Есть перевод Чуковского. Но он поразительно приторный, в нем нет… — Он задумывается. — В нем нет мощи, жизни, понимаешь? Мы переведем заново, вместе. Мы сравним переводы, да?» Да. Они сравнят переводы. Он вручает ей распечатку, книгу и леденцы: «Не забудь». Он обнимает ее, целует в макушку. Ему пора. Маргарита Антоновна ждет. Он к ней даже не успел зайти поздороваться. Маргарита Антоновна очень хвалила ее по телефону: «Аглая, ты наша гордость! Моя гордость! Му A-girl!»

Дверь фабрики железная, тяжелая, как в пельменной, только без панталон. Дверь громко хлопает, будто кто-то выстрелил в живое сердце Железного Дровосека. Бах! Дровосек повержен и больше не жив. Он теперь просто железо. Фонарный желтый свет перед входом без конца вздрагивает, никак не справится с дрожью. Бабушка растерла бы его змеиным ядом, укутала в свой белый пуховый платок — сахарную вату, надела бы на него шерстяные носки и напоила бы чаем с малиновым вареньем. Аглая закрывает глаза. Белые зубы Маргариты Антоновны улыбаются ей. Они занимают половину лица Маргариты Антоновны. У Маргариты Антоновны очень большой, пеликаний рот, когда она улыбается. В нем много белых зубов. «Go on, A-Glay-Ye! Show them how it’s done!» Она кивает и показывает им, как это делается. О Captain! Му Captain! Выученного текста ей почти хватает до дома.

* * *

«Давай полежим», — говорит Гудвин. И они лежат. Она — солдатиком. Руки по швам. Он — полусидя на подушке, согнув правую ногу в колене. Они на физкультуре так суставы разрабатывают. Он курит сигарету за сигаретой. Camel. Неправильный верблюд. «Сегодня было получше. Нет?» Она молча смотрит на него. «Ну что ты никогда ничего не говоришь?» Она ничего не говорит, потому что боится. Боится, что он узнает: она дефектная и у нее в теле отломанные застрявшие пластиковые части. «Ты слишком напряжена всегда. Секс — это про расслабление, малышка-брауни, про внутреннюю свободу, понимаешь? Нельзя, чтобы они залезли тебе в голову, в тело, ты должна научиться блокировать их. Вот Уитмен был свободен. Мне понравилось, как ты перевела первые две строчки! „О Капитан! Мой Капитан! Закончен страшный путь, / Корабль все дыбы превозмог…" Вот это очень хорошо, гениально, А! Дальше — плохо. „Трофеи выбрал Бог"? Это самодеятельность. Подумай еще. Ты гораздо способнее остальных. И я таких