Пчелы - Екатерина Нигматулина

бы так Аглаю не хвалила: «Outstanding effort, honey! You’ve really gone above and beyond! I’m so impressed and proud!»[79] Ни Ольга Николаевна, ни Вера Валентиновна — никто ее так никогда не хвалил. Аглая краснела, а на следующий урок выучивала отрывок в два раза больше, еще чаще поднимала руку. Считала дни до возвращения Гудвина. Скорее бы, скорее.

Гудвин поймал ее в коридоре. Навис.

— Я привез тебе подарок и… ирисок, A, Honeycomb Toffee — слышала о таких?

Он наклонился к ее уху, убрал волосы. Аглая всегда теперь ходила с распущенными. Ему нравились ее распущенные волосы. И слово «распущенные» тоже Гудвину нравилось.

— Соскучился. Дождись меня после урока. Не уходи.

Аглая не ушла. Поднялась на второй этаж, достала коричневую распечатку «Изгоев», принялась учить. Ей нравилось набивать рот английскими словами, как летом — спелой, почти черной, лопающейся сладким соком черешней. Нравилось, как они ловко косточками выплевывались с той же интонацией, что у Гудвина, не русской, скрипучей, как ржавые железные качели во дворе — ограничители, на таких высоко не взлетишь, — а с английской — качели аргонавтов в бору, американские горки, раз — мертвая петля, и ты уже висишь вверх головой. Аглае нравилось брать каждое слово по очереди, подносить на свет, рассматривать, что там просвечивает, разламывать, пачкая черешневыми чернилами пальцы, ковырять, изучать, из чего у слова сделана мякоть, тонкая ли кожица, червивое ли. Если в слове корчился, изгибаясь, червяк, никак не хотел вылезать из сладкого ягодного морока, Аглая брала словарь, червяков, зацепив ногтями, по одному вытаскивала. По десять раз прописывала слова, что непонятно как писались — каждое второе в этом языке было словарное. Винни-Пух голосом Леонова утешал: «У меня правильнописание хромает. Оно хорошее, но почему-то хромает»[80]. Вела неравный бой с произношением: расшифровывала иероглифы транскрипции, долго разжевывала звуки во рту, как травянистый ревень с дачи, который Дед не умел выращивать, а Бабушка не умела готовить, повторяла вслух снова и снова, пока слово не сдавалось, не становилось своим, привычным, сладким, как Бабушкино домашнее варенье. Аглая червяков не боялась. Папа всю жизнь в холодильнике мотыль хранил, да и сладкую черешню поди найди без червяков. Червяки всегда любят самое сладкое. Каждую ягоду черешни Аглая раздавливала по очереди, а потом съедала, всю — и сама становилась черешневой. В начале года червяков в словах было невыносимо много. Аглая боялась, что они ее сожрут, прежде чем она успеет их всех повыдергивать. А потом червивые ягоды стали попадаться все реже и реже. И она уже могла читать книги в оригинале быстрее Полины, ела черешню горстями, жадно, сочно, свободно. Английские слова ей подчинились: стройно, послушно вставали на странице в понятное и ясное. Им нравилось, что Аглая ими управляет. А Аглае нравилось ими управлять.

Аглая часто сидела одна на фабрике, приходила раньше всех, тетя Света ее пускала. Словари: Оксфордский, Лонгман, Макмиллан — сокровище, такого даже у Костика на рынке не достать. Они с мамой пытались. Аглая на Восьмое марта себе попросила Лонгман. Костик почесал шапку-петушок, улюлюкнул, по буквам записал в клетчатый блокнотик с голой женщиной: Longman Dictionary of Contemporary English, нахмурил рыжие брови, сказал, что поищет, но так пока ничего и не нашел.

— Ой! Ты чего? — Тетя Света хотела выключить свет в холле. Увидела Аглаю, остановилась. — Опять зубришь? Уж все словари, небось, наизусть выучила! Марш домой!

— Я перевожу, у меня дома нет таких, — упрямо ответила Аглая.

— Ну и забрала бы себе. Кто тут их кроме тебя читает?

Аглая посмотрела на тетю Свету так, будто та предложила ей украсть деньги. Тетя Света только вздохнула:

— Шла бы ты домой, Гпашенька. — Тетя Света поджала тонкие губы, поправила пиджак. Он был с рынка, как у мамы, только серый. — И нужно тебе это?

— Нужно, — не сдалась Аглая, уставилась в словарь.

— Ну, не засиживайся… Лучше домой, успеется, Гпашенька, успеется еще. — Тетя Света посмотрела Аглае прямо в глаза так, что обеим стало не по себе, хотела что-то еще сказать, но передумала, только улыбнулась. — Свет выключишь, когда уйдешь.

К семи тридцати фабрика совсем опустела. Гудвин подошел тихо, сел рядом. Кивнул на распечатку «Изгоев»:

— Как тебе? Нравится?

— Никогда такого не читала. Я уже по второму разу. — Аглая посмотрела в окно. Фонарь знобило, свет дергался. Фонарь простудился, ночью опять были заморозки.

— Наизусть выучила? Марго говорила. — Гудвин улыбнулся. Римский нос сморщился от улыбки.

— Я так лучше запоминаю. — Аглая прикрыла распечатку ладонью. Увидит еще, сколько она слов не знает.

— Значит, я по ней скучал, а она тут тексты сидит учит, про меня и думать забыла. Так нечестно, Аглая. Мы так с тобой не договаривались. Мы договаривались… — Гудвин сделал паузу, посмотрел на нее: — Что ты будешь по мне скучать. Ты и так в группе лучшая. Я за тобой скоро сам не угонюсь. Будешь ты мне уроки давать. — Гудвин легонько толкнул ее плечом в плечо. Мягкая рубашка. Выцветшая голубая клетка. Мадрас. Как в «Изгоях». Они в понедельник с Маргаритой Антоновной разбирали. Мадрас — индийская ткань, которая сначала попала в Европу, потом — в Америку. Это еще в XVIII веке было. До сих пор очень популярна. Из нее рубашки шьют. — Пойдем. — Он поднялся. — Пойдем ко мне, покажу, что я привез тебе из Лондона. Ты же Уитмена выучила, как я просил? — Он подал ей руку, подтянул и, прежде чем пойти в кабинет, наклонился и поцеловал, легко и щекотно, запахом сигарет и жвачки Wrigley’s Peppermint.

* * *

В кабинете пахло краской, стена прямо за столом Гудвина стала темно-синей, цвета мантии французский королей. Повсюду на полу, на стульях стояли ярко-зеленые холщовые сумки со стопками английских книг, новых, только что привезенных из Лондона.

— Меня было не остановить, я вынес половину Waterstones. Будем отчитывать с Маргаритой Антоновной, выберем вам что-нибудь интересное. Люблю это. Да, точно, подарки! — Гудвин хлопнул себя по карманам джинсов, наклонился, принялся рыться в одной из сумок на полу. — Wait for it…[81] Ага! Вот! — Он протянул Аглае книгу и прозрачный сине-оранжевый пакет, внутри которого виднелись похожие на желтые кусочки пемзы конфетки.

— Honeycomb toffee. Их еще Hokey-pokey называют. Пчелиные соты, с тысячью пузырьков. Держу пари, это самая пористая, воздушная карамель, которую ты когда-либо ела в жизни.

— Спасибо.

Аглая не любила ириски. «Кис-кис», «Золотой ключик» — липкие, жесткие, пока разжуешь, все пломбы повылетают. Она, не отрываясь, смотрела на книгу. Не распечатанная на принтере. Настоящая. Полновесная. Бумажная. С